Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

class="p1">— Здесь, — он показал Лёне на схему, тыча грязным пальцем, — вся нейтралка, через которую мы ползли, нашпигована, как праздничный пирог. И не только «лягушками». Видишь эти значки? Противотанковые. И «сюрпризы» — растяжки, мины-ловушки. Нам, можно сказать, крупно повезло, что ползли именно по этому старому, убитому снарядами следу. Они его считали непроходимым и не минировали толком.

Лёня подошёл к пленному. Тот смотрел на него расширенными, безумными от страха глазами, что-то бормотал на ломаном русском, моля о пощаде.

— Молчи, — тихо, но так, что в тихом слове прозвучала сталь, сказал Лёня по-русски, хотя понимал, что тот вряд ли знает язык. Но тон, взгляд, жест были универсальны. Немец заткнулся, только губы его продолжали беззвучно шевелиться.

И в этот миг, как гром среди ясного неба, снаружи, совсем близко, раздалась короткая, отрывистая очередь из автомата. А следом — отчаянный, молодой, сорванный крик: «Товарищ командир! Немцы! Идут!»

Братья. Они не выдержали. Не выдержали ожидания, тишины, страха. Или их обнаружила немецкая патрульная группа, вышедшая на проверку периметра.

Лёня рванулся к выходу, срывая с плеча автомат. Уже в проёме он увидел вспышки выстрелов в тридцати метрах от них. По их следу, прямо на Колю и братьев, залёгших в неглубокой складке, шла немецкая патрульная группа — три, может, четыре человека. Коля отстреливался короткими очередями, пытаясь прикрыть братьев. Один из близнецов — Лёня в темноте не разобрал, кто именно — лежал неподвижно, раскинув руки. Второй, глотая рыдания, пытался под огнём оттащить его тело за шинель.

«Идиоты. Наивные, глупые дети», — пронеслось в голове у Лёни с яростной, бессильной злостью. Но злость тут же, как по щелчку, сменилась холодным, безэмоциональным расчётом. Он высунулся из укрытия, дал длинную, прицельную очередь из СВТ в сторону вспышек. Егор, выскочив следом, швырнул в ту же сторону свою последнюю гранату. Взрыв на мгновение осветил степь, заставив немцев залечь.

— Отходить! Немедленно! Марков, тащи «языка»! Коля, прикрой! — скомандовал Лёня, его голос был хриплым, но абсолютно властным.

Отход превратился в кромешный кошмар. Немцы, поднятые по тревоге взрывом и стрельбой, открыли ураганный огонь из второй траншеи. Но хуже того — миномёты с Саур-Могилы, словно дождавшись сигнала, начали ставить плотный заградительный огонь позади них, отрезая путь к своим траншеям. Они оказались в мешке. Бежали и ползли под свинцовой метелью, таща на себе пленного (Марков волок его, как мешок) и раненого близнеца — Ваню, как выяснилось. Петя, с перебитой ключицей и окровавленным лицом, бежал сам, прижимая к груди автомат своего брата, словно это было теперь самым ценным, что у него осталось.

Лёня прикрывал отход, пятясь за ними, стреляя короткими, экономными очередями, отползая от одного укрытия — трупа, воронки, камня — к другому. Пули стучали по камням вокруг, с визгом рикошетя, срезали сухую полынь у самого лица. Одна, самая страшная, чиркнула по его каске, не пробив её, но с силой провернув на голове и заставив оглушительно, болезненно зазвенеть в ушах. Мир на секунду поплыл, но он, стиснув зубы, продолжил отползать, стрелять, вести своих.

Они ввалились в свою траншею на рассвете, окровавленные, в разорванной в клочья одежде, задыхающиеся, с лицами, почерневшими от гари и бессонницы. Раненого Ваню сразу, не дожидаясь приказа, унесли санитары в тыл. Пленный немец, белый как мел, с безумными глазами сидел у бруствера, уставившись в землю, и его трясло крупной дрожью.

Комбат, капитан Ветров, подошёл, выслушал сжатый, отрывистый доклад Лёни, взял в руки схему минных полей и блокнот.

— Молодцы, — сказал он сухо, без пафоса, но в его усталых глазах читалось явное, профессиональное одобрение. — Цена, конечно… — Он не договорил, глянув в сторону, где на плащ-палатке лежало тело Петра, уже накрытое с головой. — Но работа сделана. Ценная. Очень.

Лёня стоял, опёршись на свою СВТ. Усталость накатывала тяжёлыми, тёплыми волнами, затуманивая сознание. Он смотрел на восток, где над степью поднималось солнце — уже не багровое, как вчера, а ослепительно-жёлтое, безжалостное, равнодушное. Оно освещало их окоп, грязные, осунувшиеся лица бойцов, это маленькое, накрытое тело, которое ещё вчера смеялось и рвалось в бой.

Егор подошёл, молча протянул ему свою фляжку. Лёня отпил. Вода была тёплой, горьковатой от ржавчины и пороха. Но она была живительной.

— Жив остался, — констатировал Егор, его голос был хриплым от пыли и напряжения. — И «язык» ценный есть. Схемы. Работа сделана. Как и приказали.

— Одного не досчитались, — глухо, сквозь стиснутые зубы, ответил Лёня. В груди что-то ныло тупо и беспощадно, тяжелее любой раны.

— Война, Лёнь, — тихо, почти шёпотом сказал Егор, и в его голосе, всегда таком спокойном, прозвучала вся невысказанная тяжесть его собственных, ещё довоенных, потерь. — Главное — чтобы не зря. Чтобы его смерть, вот эта вот, — он кивнул в сторону плащ-палатки, — чтобы она хоть кого-то спасла потом. Хоть одного из наших.

Лёня кивнул. Он подошёл к телу Петра, медленно присел на корточки. Мальчик лежал с открытыми, удивлёнными глазами, в которых ещё не погас отблеск утреннего неба, последнего, что он увидел. Лёня аккуратно, почти нежно, большими, грубыми пальцами закрыл ему веки. Поправил воротник гимнастёрки, застегнул верхнюю пуговицу.

«Не зря», — повторил он про себя слова Егора. Но осадок, тяжёлый, как свинец, оставался. Каждая такая смерть теперь ложилась на него личным грузом. Он был командиром. Он вёл их. И он не смог уберечь. Не смог предусмотреть горячность, страх, желание доказать. Это была его недоработка. Его ошибка, оплаченная чужой юной жизнью.

Он поднялся, взглянул на запад. Туда, где в мареве зноя уже вырисовывался зловещий силуэт Саур-Могилы. Курган стоял неприступно, как и прежде. Но теперь Лёня знал его чуть лучше. Знал, где бьют его самые опасные миномёты, где спрятаны его новые, слепые глаза-дзоты. Знание было куплено кровью. Его кровью, кровью Егора, и кровью Петра. Но оно было оружием. Таким же важным, как винтовка или граната.

— Отдохни, — сказал Егор, кладя руку ему на плечо. — Хоть часок. Через пару часов, гляди, снова приказ будет. Или контратака.

Лёня не ответил. Он смотрел на запад. Туда, где за этой проклятой высотой лежал долгий, бесконечный, усыпанный костями путь к Берлину. И он вдруг с пронзительной ясностью понял: с этой ночи, с этой потери, его ненависть к врагу перестала быть просто личной местью за отца, мать, за Ладогу. Она стала чем-то большим. Она стала ответственностью. Глухой, тяжкой, неотступной. Ответственностью за тех, кто уже погиб по его вине или без неё. За тех, кто ещё жив и идёт за ним. За тех, кого он должен провести через этот