Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

ему когда-то, с окровавленными губами: «Держались… честь по чести…» Видел лица Петра и Вани, мальчишек, которых не уберёг, чьи жизни остались на его совести. Видел лицо Шустрова с его беззвучным криком.

И он понял, холодно и ясно: он не был один. Никогда уже не будет один. Каждый, кто погиб рядом с ним, каждый, кто выжил благодаря его действиям или вопреки им, — все они теперь были с ним. Они не призраки, не давящие кошмары. Они стали его силой. Его плотью и кровью. Его долгом, вбитым в сердце, как гвоздь. Его причиной вставать и идти дальше, даже когда не оставалось сил.

Он поднял голову и уставился на Саур-Могилу, на её тёмный, зловещий силуэт, начинающий проступать в утреннем свете. Теперь между ним и этой высотой не было никого. Ни друзей, ни живых товарищей, которые могли бы разделить этот взгляд. Только он. Его винтовка с выжженной звёздочкой. И тихий, данный не вслух, а самому себе, в глубине души, обет: «Я возьму эту высоту».

Глава десятая

Счёт

Высоту 277,8 они удерживали не трое суток. Они удерживали вечность. Вечность, разбитую на бесконечные, по десять минут каждая, промежутки между разрывами. Три дня без сна, под постоянным, методичным артобстрелом, когда земля содрогалась, как в лихорадке, и контратаками, которые отбивали уже на автомате, движимые инстинктом, а не мыслью. Немцы понимали стратегическое значение этого клочка выжженной земли — с него, как с ладони, просматривалась вся долина, и наши артиллерийские наблюдатели уже с первого часа корректировали огонь по тыловым колоннам, ведущим к Саур-Могиле, этой ключевой высоте всего Миус-фронта. И они бросали в бой всё, что могли: пехоту при поддержке «тигров», огнемёты, пикирующие «юнкерсы», чей вой сливался с воем снарядов в одну сплошную какофонию ада.

К исходу третьего дня, когда в ушах стояла восковая, оглушающая тишина, а воздух был густым от запаха гари, пороха и чего-то сладковато-кислого, в живых из всего взвода осталось семеро. Лёня, его зам, молчаливый сибиряк Марков, трое раненых — один с перебитым позвоночником, тихо стонавший в блиндаже, двое с осколочными — которых невозможно было эвакуировать под шквальным огнём, и двое новичков, «зелёных», чудом уцелевших в этой мясорубке, с глазами, полными животного, неосмысленного ужаса. Окоп представлял собой не позицию, а груду развороченной земли, щебня, стреляных гильз и искореженного металла. Трупов не убирали — некому и некогда. Они лежали и сидели там, где застала их смерть, странные и неловкие в своей последней позе, постепенно покрываясь липким слоем серой известковой пыли, смешанной с пеплом. Они стали частью ландшафта, молчаливыми свидетелями.

На четвертое утро, сквозь дымку и призрачную тишину, пришла смена — свежее пополнение из другого полка дивизии. Мальчишки с ещё не обветренными лицами, с испуганными, бегающими глазами, в чистых, ещё пахнущих складом гимнастерках. Они смотрели на изможденных, почерневших от копоти, пороховой гари и трехдневной щетины «стариков» не как на людей, а как на призраков, вышедших из преисподней, или на ожившие, покрытые кровью и грязью монументы. Между ними лежала пропасть целой войны.

Лёня, чей голос скрипел от дыма и нечеловеческого напряжения, передавая позицию новому командиру отделения — лейтенанту с аккуратно подшитым белоснежным подворотничком, который резал глаз своей чистотой, — не строил длинных докладов. Он просто обвел потрескавшейся, грязной рукой горизонт, как мастер, передающий неумелому подмастерью испорченный инструмент:

— Здесь — пулемётная точка, но «максим» заклинило от пыли, чистите каждые два часа. Там, за холмиком, — миномётная батарея, бьёт методично, каждые двадцать минут, считайте сами после нашего залпа. Справа, где торчит обгорелый лом — проход в траншею заминирован противопехотными, мы отметили тряпками на колышках. Не снимайте. Воду и патроны приносят ночью, если не сорвутся. Удачи.

Он не сказал «держитесь» или «берегите ребят». Он уже выучил железный закон передовой: такие слова ничего не значат, они растворяются в свисте первых пуль. Либо они сами здесь, в этом аду, научатся держаться за жизнь и за эту проклятую высоту, либо не научатся. Их судьба.

Их, семерых уцелевших, едва державшихся на ногах, вывели с высоты и построили на огневом рубеже в тылу, где земля еще не была изрыта воронками. Капитан Ветров, сам перевязанный — у него была раздроблена кисть правой руки, бинт пропитался сукровицей и пылью, — медленно шёл вдоль шеренги. Он не строил пафосную речь. Его глаза, впалые и невероятно усталые, впивались в каждое лицо, будто пытаясь запечатлеть, запомнить навсегда.

— Тысяча восьмой стрелковый полк, — начал он тихо, но его голос, хриплый и низкий, резал утреннюю тишину, как ржавая пила. — Поставленную задачу выполнил. Высоту 277,8 взяли и удержали. — Он сделал паузу, глядя куда-то поверх их голов, туда, где ещё стояла дымка над покинутой позицией. Его горло сглотнуло. — Потери… Потери составили шестьдесят семь процентов личного состава.

Цифра повисла в воздухе, тяжелая, бесстрастная и все объясняющая, как каменная плита на могиле. Шестьдесят семь из ста. Из каждой сотни — тридцать три уцелевших. Лёня мысленно, автоматически прикинул: их взвод начинал операцию с сорока человек. Теперь их семеро. Цифра сходилась с жуткой, математической точностью. За каждым процентом — лицо, голос, последний крик.

— Полк выводится на переформирование, — продолжил капитан, и в его голосе появилась сталь. — Не для отдыха. Для доукомплектования. Нас ждут под Житомиром, под Киевом, под Берлином. Война не кончилась. Но здесь, на Миусе, мы свою работу сделали. Немец не смог снять отсюда ни одной дивизии для Курска. Он связан по рукам и ногам. Это ваша заслуга. И… — Он запнулся, впервые за всё время его ровный, командирский голос дрогнул, дал трещину, сквозь которую проглянула бездонная усталость и горечь. — И заслуга тех, кто остался там, на высоте. Навечно.

Он отдал честь. Не строевым, отточенным жестом, а просто поднёс левую, здоровую, руку к засаленному козырьку пилотки. Потом резко развернулся и быстро пошёл прочь, словно боясь, что ещё секунда — и что-то внутри надломится окончательно.

Их погрузили на тряские полуторки и повезли в тыл, в район соседнего села, где располагался дивизионный медпункт и сборный пункт для «выбитых» частей. Дорога тряслась под колёсами, выбивая последние остатки сил. Лёня, сидя на жестком брезенте, смотрел, не видя, на мелькающие за бортом степи, на ковыль, цеплявшийся за жизнь на этой израненной земле. Тело не чувствовало усталости — оно онемело. Усталость была глубже, в костях, в каждом позвонке, в самой душе, опустошённой до дна. Он был пустым, как спущенная шинель, и одновременно переполненным до тошноты. Внутри лежал