Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Мелитопольская операция. Ещё одно громкое, звонкое слово из сводок Совинформбюро. Для них же, пехоты, она началась с бесконечных, изматывающих маршей по раскисшим в хлябь грунтовкам. Шли ночами, под завывающий в темноте осенний ветер, спотыкаясь и падая в колеи, оставленные ушедшей вперед техникой. Потом бои на подступах к самому Мелитополю. Город брали с ходу, на плечах отступающего противника. Жестокие, яростные, но короткие уличные схватки. Немцы уже не цеплялись с тем остервенением, как в Артемовске. В их отступлении читалась трещина — они дрогнули. Но отступали с холодной, методичной злостью: минируя, взрывая, оставляя за собой не просто выжженную землю, а тщательно спланированную пустыню, утыканную виселицами с качающимися на ветру телами.

И после Мелитополя они увидели Его. Днепр.

Он предстал перед ними не песней, не величественной рекой-кормилицей, а серо-стальной, холодной, бесконечной ширью, преградой космического масштаба. Осенний ветер, уже не шумящий, а воющий в ушах, гнал по воде низкие, свинцовые волны с гребнями из грязной пены. Правый берег, где они стояли, был низким, плоским, жалко открытым всем ветрам и, что важнее, всем немецким наблюдателям и наводчикам на том, высоком, левом, берегу. Тот берег казался неприступной крепостной стеной, вросшей в небо. Он господствовал. Молчаливо, неоспоримо. И их задачей было пересечь эту водную гладь под убийственным огнём и зацепиться, как клещ, за тот, враждебный, обрывистый склон.

Переправа. Это слово теперь витало в воздухе, звучало в приказах, отдавалось эхом в каждом солдатском сердце. Оно звучало как смертный приговор и как единственный шанс одновременно. Весь недолгий, хмурый октябрьский день они готовились, суетясь, как муравьи перед потопом. Собирали всё, что могло держаться на воде: утлые рыбачьи лодки-долблёнки, шаткие понтоны, сколоченные на скорую руку из досок и пустых, звенящих бочек плоты, разбитые деревянные двери и ворота с домов прибрежных, уже пустых хуторов. На фоне грозного разлива Днепра всё это казалось жалким, игрушечным и обречённым.

Их полк был назначен в первую волну. Форсировать предстояло в районе разрушенной пристани, под покровом ночи, которая в эту пору была не союзником, а лишь чуть менее слепым противником.

Перед самым выходом к воде, когда в горле стоял ком от ледяного предчувствия, Лёню вызвал комбат. Капитан Ветров, его рана давно зажила, но в глазах, всегда жёстких, появилась новая, постоянная глубокая усталость, как трещина в граните.

— Глебов, — сказал он, не глядя на карту, а глядя поверх головы Лёни туда, в темноту, за Днепр, где маячил враг. — Ты уже брал город в ярости. Это было нужно тогда. Здесь — не та тактика. Здесь нужна не ярость, а цепкость. Как у репья. Как у крысы, которую топишь, а она цепляется за соломинку. Доплыли — вцепились в берег. Не дай себя сбросить в воду. Продержись до рассвета, до второй волны, до нашей артиллерии. Всё. Задача проста до идиотизма. Выполнить — почти невозможно.

— Понял, товарищ капитан, — сказал Лёня, и в его голосе не было ни страха, ни энтузиазма. Только готовность к работе. Цепкость. У него внутри был целый арсенал, за что цепляться.

— Удачи. На том берегу, — только и сказал комбат, похлопав его по плечу. Жест был тяжелым, будто он вбивал им последний гвоздь в крышку гроба, который они сами для себя несли к воде.

Они спускали лодку на воду в гробовой, давящей тишине. Скрип уключин, шёпот команд казались предательски громкими. Ветер выл и рвал слова, но от этого было только страшнее — казалось, сама стихия против них. Вода у берега была чёрной и ледяной; её мелкие брызги, долетавшие до лица, жгли, как раскалённые иголки.

Отчалили. Первые метры — кромешная тьма, только прерывистые всплески вёсел и хриплое, учащённое дыхание гребцов, парящее белым облаком в холодном воздухе. Лёня сидел на носу, впиваясь глазами в тёмный, угрожающий силуэт того берега. Он казался призрачно близким и в то же время бесконечно далёким, миражом, который может раствориться.

И тогда немцы включили прожектора.

Ослепительные, слепящие белые столбы света, казалось, вырвали саму ночь. Они выхватили из тьмы их судёнышки, сделав мишени кричаще явными. В следующее мгновение загрохотало. С высокого берега ударили пулемёты, строча длинными, рвущими ткань воды очередями, захлопали автоматы, завыли миномётные мины. Вода вокруг закипела фонтанами от пуль и осколков. Воздух наполнился криками, дикими всплесками, скрежетом ломающейся древесины.

Их лодку тряхнуло, будто огромная рука ударила снизу. Осколок со свистом пробил борт у самой ватерлинии. Холодная, как смерть, вода хлынула внутрь, сразу же леденя ноги.

— Греби! Греби, суки, греби! — заорал кто-то, уже не таясь, голосом, полным животного ужаса.

Лёня, не думая, на автомате скинул тяжелую, намокшую шинель, сбросил с плеч вещмешок с нехитрым скарбом — всё, что тянуло ко дну. Рука судорожно полезла в карман гимнастёрки: фотография, орден. Он сунул их поглубже. Вода в лодке прибывала с пугающей скоростью. До берега оставалось метров тридцать, но плыть пришлось раньше.

Он перевалился через разбитый борт. Ледяной шок парализовал на секунду, выгнав из лёгких воздух. Вода, тёмная, сильная и безразличная, потянула вниз, обвиваясь вокруг ног холодными потоками. Он забил ногами, оттолкнулся от тонущего остова лодки, поплыл к берегу, держа над головой одной рукой свою СВТ — бесполезную сейчас, но священную. Вокруг плескались, исчезали с бульканьем, кричали хрипло другие. Кто-то просто шёл ко дну молча. Свет прожекторов, слепящий и безжалостный, скользил по чёрной воде, выхватывая на миг бледные, искажённые гримасой ужаса или пустоты лица, а затем гасил их.

Он доплыл. Не до берега, а до илистой предательской отмели. Вода внезапно стала мельче — по грудь, по пояс. Под ногами — не дно, а скользкая, засасывающая глина. Он, спотыкаясь, качаясь, побежал, вернее, поплыл по колено в жиже, к суше, к тому самому «пятачку».

Берег здесь был невысоким, размытым, ничтожным. Они высадились на крохотной, открытой со всех сторон полоске суши, за которой, как стена, начинался обрыв. Немцы били по ним сверху, с кромки, как в тире по бегущим мишеням. Укрыться было негде. Совсем. Кроме воронок от собственных накрывающих берег снарядов да тёплых ещё тел первых, не добежавших.

— Ко мне! К воронке, чёрт побери! — крикнул Лёня не своим голосом, сам падая в первую попавшуюся яму, полную ледяной воды, глины и чего-то тёплого и скользкого на дне. К нему присоединились ещё несколько тёмных фигур — Марков, хрипящий