Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Так началась их ночь. Ночь на пятачке. Они не атаковали. Они цеплялись. Как учили. Из воронки, не поднимая головы, они стреляли вверх, наобум, в сторону тёмных силуэтов на гребне, вырисовывающихся на чуть менее чёрном небе. Немцы пытались контратаковать, спускаясь по склону тенью. Их отбивали гранатами, собранными с убитых, последними патронами, вступали в рукопашную в грязи, где больше задыхались, чем бились.

Холод стал отдельным, живым врагом. Он пронизывал мокрую одежду, превращая её в ледяной панцирь. Лёня дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, бившей его, как в лихорадке. Зубы стучали так, что казалось, вот-вот раскрошатся. Чтобы согреться, нужно было двигаться. А двигаться — значит поднимать голову из воронки под свинцовый ливень. Порочный, адский круг.

К рассвету их группа из восьми человек сократилась до четырёх. Связист Коля погиб на его глазах, пытаясь настроить рацию, залитую водой и глиной, — яркая вспышка на гребне, короткая очередь, и он осел, беззвучно, просто перестав существовать.

Рассвет на Днепре был не светлым, а багровым. Кровавым и медленным. Светало, и они, замурованные в своих ямах, увидели весь ужас и абсурд своего положения: крохотная, истерзанная полоска глинистого берега, усеянная неестественными фигурами, обломками лодок, развороченная воронками, как лицо прокажённого. А над ними — все тот же господствующий обрыв, теперь уже чётко видимый, изрытый, как сыпь, окопами и бетонными устами дзотов.

Но с этим багровым светом пришла и их артиллерия с правого берега. Первые залпы «катюш» пронеслись над их головами не с грохотом, а с оглушительным, рвущим душу скрежетом и воем, врезаясь в немецкие позиции наверху. Земля с обрыва посыпалась на них дождём из глины, камней, горящих обломков. Это был сигнал. Спасение и новое пекло одновременно. Вторая волна шла.

Весь день шла мясорубка за расширение плацдарма. Они, выжившие в первой волне, полулюди-полутрупы, теперь служили живыми, окровавленными вехами, ядром, за которое цеплялись подходящие подкрепления. Лёня, онемевший от холода, усталости и шока, уже не думал. Он действовал на остатках рефлексов, на подкорке: вспышка на склоне — дать очередь; движение в воронке напротив — швырнуть гранату; серый силуэт — бить прикладом. Его СВТ, чудом не утонувшая, была забита речным песком и стреляла с жуткими перебоями, плюясь гильзами. Он чистил её пальцами, окровавленными и нечувствительными от холода.

К вечеру им ценой невероятного усилия удалось зацепиться за первую линию немецких окопов на самом подножии обрыва. Это уже была не полоска, а клочок. Плацдарм, хоть и простреливаемый насквозь, но он существовал. Они впились в тело врага.

Ночью, в захваченном вонючем немецком блиндаже, где наконец-то было сухо и стоял тяжёлый, чужой запах тушёнки, табака и крови, Лёня сидел, прижавшись спиной к тлеющей, раскалённой «буржуйке». Он пытался согреть окоченевшие, синие пальцы, но тепло обжигало кожу, не проникая внутрь. Из кармана гимнастёрки, мокрого насквозь, он вынул фотографию.

Она была не просто мокрой. Она была разрушена. Бумага размокла до состояния каши, изображение поплыло, смешалось в мутные разводы сепии и чёрной типографской краски. Лицо матери, строгое и усталое лицо отца, которого он почти не помнил, его собственное, детское, довоенное лицо — всё слилось в одно абстрактное грязно-коричневое пятно. Он смотрел на этот клочок бумаги, который прошёл с ним через блокадный голод, через болота Любани, через огонь Миуса, через ярость Артемовска, через ледяную воду Днепра. И который теперь тихо, без пафоса, рассыпался у него на ладони, превращаясь в жижу. Не было даже горькой иронии. Было пустое, ледяное, всепоглощающее равнодушие. Ещё одна потеря в бесконечном списке. Ещё один шаг в той чудовищной арифметике, где отнималось всё: тепло, память, прошлое. Оставалось только голое, дрожащее настоящее.

Рядом молча жевал сухарь Марков, уставившись в одну точку в темноте.

— Фотка испортилась, — хрипло, без интонации, сказал Лёня, не обращаясь ни к кому, констатируя факт вселенной.

Марков медленно перевёл на него взгляд, кивнул один раз, коротко, будто подтверждая приговор.

— Зато живой, — проскрипел он после паузы. — И плацдарм держим. Дивизия — через реку перебирается. Уже что-то.

Лёня молча собрал мокрые, холодные клочья бумажной массы, не пытаясь их разделить, восстановить, оплакать. Просто скомкал в мокрый, липкий шарик и засунул обратно в карман. Рядом с ним твёрдый и неумолимый лежал орден Ладоги.

Днепр они форсировали. Плацдарм — «вцепились и удержали». 266-я Артемовская дивизия сделала ещё один чудовищно дорогой шаг на запад. Цена, как всегда, была списана со счетов без остатка, без имён. А он, Леонид Глебов, был всё так же жив. Всё так же нёс в себе ту же ледяную пустоту, теперь до краёв наполненную речной водой, глиной и пеплом от сгоревшей памяти. И всё так же машинально его глаза, привыкшие щуриться от ветра и прицела, смотрели на запад, в чёрный проём амбразуры блиндажа. Туда, где за этим клочком отвоёванной глины лежала следующая река, следующий город, следующий рубеж. Просто следующая точка, до которой нужно было дойти. Потому что идти назад было уже нельзя. Оставался только этот путь — вперёд, в холод, в пустоту, в безымянную вечность войны.

Глава тринадцатая

Звезда и тень

Ноябрь на плацдарме был сырым, вязким и бесконечно долгим. Они уже не просто цеплялись за кромку воды, а вгрызлись в глинистый, высокий берег на несколько километров в глубину, превратив его в лабиринт траншей, ходов сообщения и глиняных нор. Но немцы не смирились. Каждый день начинался с утренней «молитвы» — методичного артобстрела, после которого следовали контратаки, часто при поддержке самоходок, чьи громовые выстрелы разрывали сырой воздух. Это была позиционная война, но не та, статичная, из учебников Первой мировой, а клокочущая, яростная, как грязный кипяток в котле. Они не наступали — они удерживали. И каждый день счетная книга потерь пополнялась новыми, едва успевшими запомниться именами.

Именно в такую серую слякотную пору, когда низкое небо почти сливалось с раскисшей землей в одно свинцовое месиво, Лёню вызвали в штаб полка. Штаб ютился в глубокой, насквозь промерзлой землянке у самой реки, откуда доносился постоянный тоскливый шум ветра над водой.

Внутри пахло сырой глиной, едким дымом махорки и чем-то химическим — чадили трофейные немецкие свечи, дающие много света, но отравляющие воздух. За импровизированным столом из снарядных ящиков сидел новый комбат — майор Гуров, сутулый и молчаливый, сменивший раненого и любимого Ветрова. Рядом — замполит, худощавый, с пронзительным, оценивающим взглядом. И еще один человек в