Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Лёня со своей группой получил приказ: обойти через лабиринт разрушенных товарных вагонов и зайти со стороны путей в разбитое крыло, пока основные силы отвлекают огонь на главный вход.

Пробраться было адом. Под свист пуль и осколков, ползком, по груде битого кирпича и звенящего под локтями стекла они двигались, слившись с землёй. Марков, снова неотступно следующий за Лёней, получил осколок в бедро, но лишь хрипло выругался, перетянул рану ремнём и, стиснув зубы, пополз дальше. Они ворвались в полутемное, заваленное обломками помещение бывшего багажного отделения. Отсюда вели лестницы наверх, в залы, и вниз, в подвал. Сверху доносились приглушённые крики на немецком, нервная стрельба, гул голосов у раций.

И тут Лёню накрыло. Не страхом, а чем-то более древним, первобытным и безрассудным. Всё, что копилось годами — с той ледяной комнаты на Васильевском, с голодных, усталых глаз матери, с безвестной могилы отца, с вязких болот под Любанью, с пылающей, окровавленной степи под Саур-Могилой, с холодной ярости каждого потерянного товарища — всё это сжалось в один белый, ослепляющий, яростный импульс, перехлестнувший через край. Внутри что-то щёлкнуло, как взведённый курок. «Хватит. Здесь и сейчас. Кончай это. Разом. Навсегда».

Он не стал ждать подкрепления, не стал осторожно, по учебнику, прочесывать комнаты. Он схватил ящик с трофейными немецкими гранатами-«колотушками», крикнул Маркову, уже не голосом, а каким-то хрипом: «Прикрой! Дымовые — вперёд!» — и ринулся на лестницу, вверх, навстречу гулу голосов.

Что было дальше, он помнил обрывками, как помнят сон на грани кошмара. Как бежал по длинному, тёмному коридору, швыряя гранаты в распахнутые двери комнат, откуда били вспышки выстрелов. Как стрелял на звук, на движение в полумраке, на тень. Как немецкий офицер, молодой, белокурый, с перекошенным от ярости лицом, выскочил на него почти в упор из бокового прохода, и Лёня, не целясь, на мышечной памяти выстрелил первым, почувствовав, как тело того дёрнулось и отлетело к стене, оставляя на ней широкий, мокрый след. Как ворвался в большой зал с высокими окнами, где у раций суетились несколько солдат и связистов, и дал длинную-длинную очередь, сметая всё на своем пути, не различая лиц, видя только серо-зелёные пятна формы.

Это была не атака. Это было истребление. Слепое, яростное, почти животное очищение пространства. Он не думал о тактике, о спасении, о том, что «так не воюют». Он был орудием. Молотом. Его мысль была проста и страшна: уничтожить каждый серый мундир в поле зрения. Стереть. Выжечь. Отплатить за всё. За каждого. Сразу. Сейчас.

Его остановили только сухие щелчки опустевших магазинов и хриплый, надрывный крик Маркова, ворвавшегося следом с остальными бойцами:

— Лёня! Глебов! Остынь, чёрт! Кончай! Здесь чисто!

Лёня остановился, тяжело дыша, как загнанный зверь. Воздух горел в лёгких. Руки мелко и часто тряслись, от горячего ствола СВТ шёл лёгкий, зловещий пар в прохладном, пыльном воздухе зала. Пол был усеян блестящей латунью гильз, осколками стекла и штукатурки, и… телами. Тишина, наступившая после боя, была оглушительной, звенела в ушах, давила на барабанные перепонки.

Он обернулся. Его бойцы стояли в проёме, задымлённом после дымовых гранат. Они смотрели на него не с восхищением, а с каким-то осторожным, почти пугливым уважением, смешанным с отстранённостью. Они видели не героизм. Они видели одержимость. Безумие. И силу, которая из него рождалась.

— Командный пункт… уничтожен, — хрипло, с трудом выдавил из себя Лёня, скорее констатируя факт самому себе, чем докладывая другим. Горло было сухим, как после песка. — Дальше. Проверяем подвал.

С падением вокзала, этого мозга обороны в центре города, сопротивление рухнуло, как карточный домик. К вечеру 5 сентября в Артемовске оставались лишь разрозненные, обречённые очаги, которые добивали к рассвету.

На следующий день их, закопченных, с прожжёнными глазами, но стоящих прямо, построили на площади у полуразрушенного горсовета. Приехал командующий, сам с земли, в потёртой шинели. Говорил коротко, без пафоса, голос сорванный, но каждое слово падало, как молот:

— Бойцы и командиры 266-й! Вами взят ключевой узел немецкой обороны в Донбассе. Город Артемовск — свободен. За умелые действия, мужество и стойкость личного состава дивизии присваивается почетное наименование Артемовская!

Толпа солдат взревела. Кричали «ура», бросали вверх пилотки, обнимались. Лёня стоял в строю, руки по швам, молча. Он смотрел не на командующего, а на алое, в копоти и с чёрной дырой от осколка, знамя, которое уже развевалось над полуразрушенной крышей. Артемовская. Теперь это было имя. Имя его дивизии. Имя его полка. Его имя. Оно было отлито в металле потерь и выжжено в сердце яростью, вспыхнувшей вчера в вокзальном аду.

Он не чувствовал прилива гордости. Он чувствовал ту же знакомую, ледяную пустоту. Пустоту после бури, когда потрачены все силы, все эмоции, все запасы ненависти. В кармане гимнастёрки он нащупал холодный металл ордена Ладоги и потёртый уголок фотографии.

«Ладога, — мысленно, беззвучно обратился он к старому солдату, чей орден он носил в своем кармане. — Вроде, отплатили. Частично. Город взяли. Теперь мы артемовские».

Но в тишине внутри не было ответа, только эхо собственной усталости. Было лишь ясное, безрадостное понимание: один город взят. Одна точка на карте. До Берлина — ещё полстраны, пол-Европы. И вся та ярость, что выплеснулась вчера и сожгла его дотла, была лишь одной обоймой, одним залпом в долгой, беспощадной канонаде. Её нужно было копить снова. Бережно, экономно, как последние патроны перед решающим штурмом. Как топливо для долгой дороги.

Он поднял голову и посмотрел на запад, за дымящиеся окраины города, где клубилась серая дымка от ещё идущих, не стихающих боев. Путь продолжался. Но теперь у дивизии, у его части этой огромной, страшной истории, появилось имя. Артемовская. И он был её солдатом. Солдатом, который уже не жалел себя. Потому что жалеть было нечего — ни сил, ни страха, ни слёз. Остался только этот долг, холодный и тяжёлый, как ствол винтовки, ставший смыслом, судьбой и единственной правдой всей его оставшейся жизни.

Глава двенадцатая

Переправа

Октябрь на юге оказался коварным и лживым. Он не бил морозом, а травил сыростью, проникающей под кожу, в кости, в самое нутро. После выжженных солнцем и сталью степей Донбасса их, 266-ю Артемовскую, бросили на юг, к низовьям Днепра. Земля здесь была другой — плоской, до горизонта, как гигантский глиняный стол, прорезанной бесчисленными балками-ярами, таившими сырой туман. Её залили осенние дожди, и она не пылила, а вязла, превращаясь в липкую серо-бурую живую трясину. Она намертво приставала к сапогам,