Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Но Лёня посмотрел на его лицо и понял — не пустяки. Лицо Егора, всегда скуластое и смуглое, вдруг посерело, приобрело землистый, восковой оттенок. Губы побелели. Лёня сорвал с себя сорочку и сунул её Егору в свободную руку.

— Держи! Прижми к ране!

Пока Егор, стиснув зубы до хруста, пытался одной рукой зажать рану, Лёня вскочил на ноги. Он подхватил свою винтовку и встал над другом, спиной к нему, как живой щит. Немцы из глубины траншеи, услышав выстрелы и крики, начали осторожно продвигаться к ним. Лёня стрелял почти механически, не целясь, а стреляя на звук шагов, на движение в темноте, экономя каждый патрон. Его мир сузился до этого трёхметрового участка проклятого каменного коридора, до спины друга, теплеющей у его ног, и до одной, простой необходимости — продержаться. Хотя бы минуту. Хотя бы полминуты.

Немцы, поняв, что здесь засели всего двое, и один из них ранен, попытались решить дело быстро. Первая граната прилетела с дальнего конца коридора, разорвалась впереди, осыпав их градом земли, камней и осколков. Вторая, следом, упала прямо перед Лёней, покатившись по каменному полу с мягким стуком. Времени на раздумья не было. Лёня не думал. Он пнул её ногой, как футбольный мяч, обратно, в сторону, откуда она прилетела, и тут же, развернувшись, упал на Егора, накрыв его своим телом всем весом, головой, руками, пытаясь закрыть от осколков.

Взрыв оглушил, ослепил яркой вспышкой, засыпал их обломками камня и пылью. В ушах зазвенело тонко и высоко, в глазах поплыли пурпурные и зелёные круги. Но когда дым и пыль немного рассеялись, Лёня, откашлявшись, понял — они живы. А проход вперёд, откуда ползли немцы, был завален обрушившейся от взрыва частью свода. И с той стороны доносились уже не немецкие гортанные крики, а русская, матерная ругань и звуки близкого боя. Это подошли свои, отбившие соседний участок.

— Жив? — хрипло, через силу, спросил Лёня, откатываясь с Егора и ощупывая его.

— Дышу… — был слабый, едва слышный ответ. Голос был тихим, уходящим. — Тяжело… дышать…

Лёня, дрожащими от напряжения и страха руками, быстро осмотрел рану. Пуля вошла сбоку, чуть ниже последних рёбер, вышла с другой стороны, разорвав на выходе приличный кусок плоти и гимнастёрки. Кровотечение было сильным, но, слава богу, в которого он пока не верил, казалось, не задело ни лёгкое, ни печень, ни почку. Наскоро, торопясь, он порвал на полосы свою грязную портянку, добавил бинт и наложил тугую, давящую повязку, пытаясь стянуть края раны.

— Держись, — сказал он, глядя в потускневшие, но всё ещё осознающие глаза друга. — Сейчас вытащим. Обязательно.

Но вытащить тяжелораненого Егора из-под огня, из этой каменной ловушки, оказалось задачей почти невыполнимой. Траншея простреливалась вдоль оставшимися пулемётными точками, а с верхних позиций Саур-Могилы по ним начали бить миномёты, пытаясь отсечь подкрепления. Любая попытка поднять голову выше бруствера заканчивалась свистом пуль у самого виска.

Лёня, не теряя времени, снял с убитого неподалёку немецкого ефрейтора его плащ-палатку. С помощью подползшего Маркова, единственного из их группы, кто оставался на ногах, они соорудили подобие волокуши — растянули плащ-палатку, уложили на неё Егора, завернули края.

— Ползком, — приказал Лёня Маркову и ещё одному бойцу, присоединившемуся к ним. — Я прикрываю. Тяните его по дну траншеи, пока можно, потом — по открытому склону. Быстро.

Он пополз первым, выбравшись из развалин, и начал отстреливаться, отвлекая огонь на себя. Марков и второй боец, тяжело дыша, поползли за ним, таща за собой окровавленный, тяжёлый свёрток с телом друга. Каждый метр этого пути давался нечеловеческим усилием. Лёня чувствовал, как в его собственном теле, иссечённом осколками и градом камней, кончаются силы. Одна пуля содрала кожу и мышцы на предплечье, оставив кровавую борозду. В глазах темнело от боли, потери крови и невероятного напряжения. Но он не останавливался. Остановиться, замедлиться — значило оставить Егора здесь, в этой каменной могиле. И этого он допустить не мог. Не после всего.

Они выползли на обратный скат высоты 277,8, где уже закрепились основные силы роты, отбившие позицию. Санитары, увидев их, тут же бросились к волокуше. Когда те осторожно подняли плащ-палатку, чтобы понести вниз, к медпункту, Егор, бледный как мел, почти прозрачный, открыл глаза. Его взгляд, блуждающий, нашёл в толпе Лёню.

— Спасибо, земляк… — прошептал он, и на мгновение в уголке его рта дрогнуло подобие старой, ироничной усмешки. — Теперь… ты мне должен… на фронтовые сто грамм… когда война… кончится… Слышишь?..

Лёня кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ком стоял в горле, горячий и колючий. Он стоял, опёршись на свою винтовку, и смотрел, как санитары уносят вниз, в безопасность, его единственного за эту страшную кампанию настоящего друга. Пустота, та самая, леденящая, знакомая с детства, снова попыталась подступить к сердцу, заполнить собой всё пространство внутри. Но теперь её оттесняла новая, жгучая, почти яростная мысль: «Он выжил. Я его вытащил. Не всех удалось спасти. Но этого — да. Этого я вырвал у смерти. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, можно бороться. Значит, есть за что».

К нему подошёл лейтенант Калинин с перевязанной окровавленной бинтом головой, с лицом, покрытым сажей и усталостью.

— Глебов, твой друг, кажется, отделался, — сказал он без предисловий, глядя туда, куда унесли Егора. — Рана серьёзная, но, говорят, жить будет. А ты… ты молодец. — Он посмотрел на Лёню не с казённым, парадным одобрением, а с простым солдатским уважением, в котором не было ни пафоса, ни снисхождения. Только констатация факта. — Отправляйся в санбат, пусть тебя посмотрят. Почистят.

— Позже, — хрипло, но твёрдо ответил Лёня, переводя взгляд на захваченную позицию. — Здесь ещё держаться надо. Контратаку отобьём — тогда.

И он вернулся на позицию. Высота 277,8, эта крохотная, выгрызенная зубами, когтями и кровью площадка на каменном теле Саур-Могилы, была взята. Отсюда, с этого места, открывался наконец прямой, ничем не загороженный вид на главную цель — тот самый курган, который теперь в предрассветных сумерках казался не просто высотой, не просто укреплённым пунктом. Он казался воплощением, материализацией всего зла, всей боли, всей ненависти, которые принесла с собой эта война. Чёрным нарывом на теле земли.

Лёня, превозмогая дрожь в коленях и ноющую боль в руке, сел на край развороченного окопа, спиной к своим. Достал из нагрудного кармана фотографию. Смотрел на неё, но видел уже не только три смеющихся лица на фоне Невы. Он видел лицо Егора в тот миг, когда тот, не раздумывая, бросился под пули. Видел лицо Ладоги, говорившего