Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

с визгом рикошетя от камней. Рядом с ним, слева, упал кто-то из новобранцев. Сашка. Тот самый долговязый паренёк из-под Балашова, что спрашивал про блокаду. Он не вскрикнул. Просто осел, как подкошенный колос, и остался лежать, маленький и тёмный, на серой земле.

Лёня не остановился. Он даже не обернулся. Он знал это железное правило, выученное в Любани ценой крови: остановиться на открытом месте — значит подписать себе и другим смертный приговор. Он бежал, чувствуя, как горят лёгкие, как ноет старый шрам на бедре. Добежал до первой линии проволоки. Сапёры успели проделать в ней несколько проходов ножницами и трофейными зарядами. Он швырнул в один из проходов гранату, чтобы подавить возможную засаду, и первым, не раздумывая, прыгнул в зияющую чёрную щель первой траншеи.

Там уже кипел ад. Узкое, глубокое пространство было заполнено дымом, криками, вспышками выстрелов. Немцы, закопчённые, злые от бессонной ночи под обстрелом, лезли из боковых ходов, из блиндажей. Лёня выстрелил почти в упор в серую фигуру, возникшую перед ним, оттолкнул падающее тело плечом и побежал вправо вдоль траншеи, стреляя короткими очередями в мелькающие в полумраке тени. Сзади тяжёлой, уверенной поступью шёл Егор, как скала, как броневой щит. Он не бежал — он двигался, прикрывая Лёнину спину, методично швыряя гранаты в амбразуры дзотов, из которых ещё били пулемёты.

Их отделению, вернее, тому, что от него осталось после броска по открытой степи, удалось зачистить и занять участок траншеи метров двадцать. Немцы, не выдержав яростного напора и гранат, откатились во вторую линию, за ближайший поворот.

Лёня, задыхаясь, прислонился к бревенчатому усилению стенки траншеи. Руки тряслись мелкой дрожью от адреналина, во рту стоял едкий, медный привкус пороха и крови — своей или чужой, он не знал. Он выглянул осторожно через бруствер, заваленный трупами и обломками. Впереди, в утренней дымке, зловеще высилась та самая Саур-Могила. До неё было ещё ой как далеко. А до Берлина… До Берлина была целая вечность, измеряемая сотнями таких вот траншей, тысяч таких вот атак.

Но первый шаг был сделан. Его дивизия, 266-я, вступила в бой. Не на учебном полигоне, а в настоящем, страшном пекле Миус-фронта. И он был здесь. Вместе с ней. На своём месте.

Егор, вытирая пот и грязь с лица обшлагом гимнастёрки, тяжело опустился рядом на корточки, достал из-за пазухи помятую алюминиевую фляжку.

— На, — протянул он Лёне. — Воды немного, последняя. Но на первый раз, чтобы с души сорвало, хватит.

Лёня взял фляжку, сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, с сильным привкусом железа и резины. Но в пересохшем, пропыленном горле она показалась живительным нектаром.

— Спасибо, — хрипло сказал он, возвращая фляжку.

— Не за что. — Егор слабо, едва заметно улыбнулся, и в его усталых глазах мелькнула искорка. — Мы же теперь, получается, земляки. Ты — с Невы, я — с Донца. А воюем тут, на Миусе, в донецкой степи. Судьба, да? Свела.

Лёня кивнул. Он посмотрел на восток, откуда начинало пробиваться багровое, раскалённое, как расплавленный металл, солнце. Оно медленно поднималось над степью, освещая страшную картину: их окоп, тела погибших товарищей и врагов, развороченную взрывами землю, дымящиеся остовы подбитой техники. Оно освещало долгий, только начавшийся путь. Путь, который вёл не просто на запад, а через горы трупов и море крови.

Он взял свою СВТ, провёл ладонью по шершавому прикладу, нащупал пальцами рельеф выжженной звёздочки. Его метка. Его печать на этой войне.

— Да, — тихо, но очень твёрдо сказал он. — Судьба.

А из глубины захваченной траншеи уже доносились хриплые, перекрывающие стоны раненых, крики командиров: «Вторая траншея! К бою! Готовимся к контратаке!» Передышки не будет. Не было её никогда. Была только работа. Страшная, кровавая, но работа. И они были её рабочими.

Глава восьмая

Подступы

Их не пустили дальше сразу, как того хотелось бы и им, и командованию. Неуязвимость немецкой обороны обнажилась в полный рост. Артиллерия с господствующих высот, особенно с Саур-Могилы, била не просто часто, а методично, с холодной, убийственной точностью. Снаряды и мины ложились в район захваченной траншеи с ужасающим постоянством, не давая поднять головы, прижимая их ко дну, к горячей земле, в которой уже проступали ржавые пятна старой крови. Вторую линию траншей, откуда немцы откатились, но не ушли, взять без поддержки танков, без дополнительных сил и тяжёлых орудий было невозможно. Чистая арифметика смерти.

И они зарылись. Как кроты, как черви, вгрызающиеся в плоть земли. Углубляли ячейки до двух метров, сооружали из щепок, пустых ящиков и трофейных касок козырьки от осколков, прокладывали извилистые, узкие ходы сообщения назад, к своим — чтобы можно было подносить патроны, воду, выносить раненых. Война снова вернулась в позиционное русло, но это было не то позиционное состояние, что под Ленинградом — изморное, ледяное, высасывающее жизнь холодом. Это было пекло. Знойное, удушающее, позиционное. Солнце пекло нещадно, раскаляя металл винтовок так, что к нему невозможно было прикоснуться голой рукой. Степная пыль, поднимаемая разрывами и ветром, стояла вечным облаком, забивая глаза, нос, горло, смешиваясь с пороховой гарью и сладковатым запахом разложения, который ветерок иногда приносил с нейтралки. Вода в алюминиевых флягах нагревалась за час до состояния почти кипятка, и пить её было мукой, но пить было необходимо — иначе солнечный удар и смерть.

Лёня с Егором занимали крайнюю ячейку на самом стыке с разрушенным пулемётным гнездом, которое когда-то было немецким. Отсюда, из этой щели в земле, открывался жутковатый вид: покатый склон, ведущий ко второй линии немецких окопов, отмеченный клубами дыма и редкими вспышками, а дальше, в сизой, дрожащей от зноя дымке, высилась Она. Саур-Могила. Не просто высота, а курган-крепость, господствующий над всей округой на десятки километров. Её силуэт казался неестественно правильным, симметричным, будто вылепленным злой, педантичной рукой не из земли, а из бетона и смерти.

— Видишь вон ту впадину, что в тени, на склоне перед второй траншеей? — Егор, не отрывая глаз от стереотрубы, «одолженной» на время у убитого накануне командира взвода, говорил тихо, по-рабочему, как шахтёр, обсуждающий пласт породы. — Там, я думаю, миномётная батарея. Не менее двух стволов. Бьёт шрапнелью по нашему участку ровно каждые пятнадцать минут, как по расписанию. Как только голова над бруствером покажется — сразу веер.

Лёня, сидя на корточках в пыли, кивнул. В руках у него был обрывок серой бумаги от патронной коробки и короткий карандаш. Он делал на ней пометку — условный знак, крестик. Рядом уже были другие крестики, кружки, стрелки —