Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

— У меня там, за этой самой Миус-рекой, семья осталась. Жена Анна. Две дочки — Маринка и Танюшка. Когда отступали — немцы угнали. Не знаю, куда. Говорили — на работы в Германию. А говорят… — Он сделал глубокую затяжку, и кончик цигарки осветил его суровое лицо. — А говорят, тех, кто не мог идти… в ямы. До сих пор не знаю. Писем нет. Ничего.

И Лёня, не думая, не сдерживаясь, ответил так же тихо, глядя в ту же черноту:

— Мой отец пропал без вести под Лугой. Мать и бабушка умерли в блокаду. От голода. Похоронил я их на простынях.

Больше они об этом не говорили. Не надо было. С той ночи между ними возникла незримая, но прочная связь — связь людей, у которых война отняла всё: дом, семью, прошлое. Оставив только долг. И этот долг был теперь их единственной реальностью.

— Говорят, там, на Саур-Могиле… — Егор не отрывал взгляда от синеющей в дымке главной высоты. — Бетон толщиной в три метра. С арматурой. И мины вокруг, как картошка в поле, насажены. Сюрпризами.

— Значит, будем выкапывать, — тихо, без выражения, ответил Лёня. Он проверял свою СВТ, уже не новенькую, а с первыми боевыми царапинами на ложе, с потёртым затвором. На прикладе, у самой антабки, он давно выжег раскалённым шомполом маленькую, аккуратную звезду. Не для красоты, не для удачи. Это была метка. Его личная печать на оружии. Знак того, что он здесь, что это его винтовка, его война, его путь.

Их полк был брошен на самый, казалось бы, безнадёжный участок — у посёлка Степановка. Задача была ясна: взять первую линию траншей, попытаться вклиниться во вторую. Не прорвать фронт — это было пока невозможно. А сковать. Оттянуть на себя немецкие резервы, не дать им перебросить хоть одну дивизию, хоть один полк на север, к Курску, где шла гигантская, решающая битва. В сводках Информбюро это называлось красиво: «активными боевыми действиями местного значения с целью сковать противника». На языке окопа, на языке солдата, это означало одно: лезь под пули, чтобы другие, там, на главном направлении, могли бить и побеждать. Быть живым щитом.

Перед самой атакой к ним в канаву приполз комбат, капитан Ветров. Молодой ещё, но уже поседевший у висков, с лицом, обветренным степными бурями.

— Бойцы, — сказал он хрипло, не повышая голоса, почти шёпотом, но так, что было слышно каждому. — Знаю, многие из вас уже хлебнули лиха. Под Ленинградом, под Любанью. Тут — война другая. Степь, открытое пространство, высоты, сплошная, глубокая оборона. Но суть та же: нам нужно пройти там, где они нас не ждут. Или там, где ждут меньше всего. Первую траншею будем брать быстро, на рассвете, пока темно. Потом — мгновенно закрепляться. Главное — не застрять под их артиллерией. Как только заняли рубеж — сразу, с ходу, окопаться. Хоть ложкой, хоть каской, хоть руками. Копайте, пока пальцы кровью не покроются.

Он перевёл взгляд с одного конца канавы на другой, остановился на Лёне и Егоре.

— У вас глаз уже намётан. Новобранцев за собой ведите. Не давайте им голову поднимать без дела, но и не давайте паниковать. И… — Он запнулся, как бы подбирая неказённые слова. — Берегите людей. Они нам ещё на Берлин понадобятся. Каждый. Понятно?

Когда комбат, сгорбившись, уполз обратно по ходу сообщения, Егор тихо хмыкнул:

— На Берлин… А до той самой Саур-Могилы, с её трёхметровым бетоном, километра три по прямой. И то если живыми доберёмся.

Лёня не ответил. Он смотрел не вперёд, на вражеские высоты, а на восток. Там, за спиной, за сотнями километров пыльных дорог, лежали тысячи километров его старой жизни. Могила матери на Пискарёвке (предположительно). Сгоревшие в «буржуйке» отцовские книги. Холодная, пустая комната на Васильевском. Окровавленный орден Ладоги в кармане. Вся его война, вся его боль, вся его квитанция от судьбы. А впереди? Впереди — всего несколько сотен метров открытой, выжженной степи, напичканной сталью, взрывчаткой и огнём. Весь его долг, вся его судьба свелись к этому отрезку земли между краем канавы и первой линией ржавой немецкой проволоки.

Он, преодолевая внезапную сухость во рту, достал из нагрудного кармана гимнастёрки фотографию. Она была уже сильно потёрта на сгибах, бумага начала расслаиваться, но лица ещё можно было разобрать. Мама, папа, он — лето сорокового у Невы. Все трое смотрят в объектив и смеются. Настоящим, беззаботным смехом, которого больше не будет никогда.

— Родные? — тихо спросил Егор, бросив окурок и притоптав его сапогом.

— Да, — коротко ответил Лёня. — Все.

Он не сказал больше ни слова. Не нужно было. Егор, кажется, понял всё без слов. Он молча кивнул, полез в свой карман и достал свою фотокарточку — маленькую, чёрно-белую. На ней улыбающаяся женщина с тёмными волосами и две маленькие девочки в одинаковых белых платьицах, с бантами.

— Мои, — сказал Егор просто, глядя на карточку, будто пытаясь через неё увидеть их самих. — Может, живы. Может, уже нет. Но пока я жив — они со мной. И я за них дойду до логова зверя. А когда дойду: разнесу все в пух и прах…

Они спрятали фотографии, аккуратно, как величайшие ценности. Больше говорить было не о чем. Все слова уже сказаны, все клятвы даны. Оставалось только ждать. Ждать сигнала, после которого начнётся ад.

Сигнал пришёл в четыре утра. Сначала небо на западе, над немецкими позициями, не вздрогнуло — оно разорвалось. Сотни орудий и «катюш» с нашей стороны обрушили на высоты ураган огня и стали. Земля под ногами перестала быть твёрдой — она ходила ходуном, вздымаясь и опадая, как живая. Воздух наполнился воем, свистом, грохотом, сливавшимся в один непрерывный, оглушающий рёв. Над немецкими траншеями встали чёрно-багровые фонтаны взрывов, перемешанные с клубами дыма и пыли. Казалось, после такого шквала там не может уцелеть ничего живого — ни камня на камне, ни солдата в блиндаже.

Но когда через сорок минут, оглохшие и ослепшие от грохота, они поднялись по сигналу ракеты в атаку, из первой линии немецких траншей ударили пулемёты. Немцы успели укрыться в глубоких, бетонированных бункерах и теперь, выбравшись, встречали их организованным, шквальным огнём. Полоса смерти ожила.

Лёня бежал, пригнувшись почти к земле, крича своему отделению, перекрывая грохот: «Не отставать! Бежать змейкой! Не кучковаться!» Пули щёлкали по сухой, раскалённой земле вокруг, вздымая фонтанчики пыли,