Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

Он потрогал приклад своей СВТ. Звёздочка, выжженная им когда-то в Балашове как личная метка, казалась теперь не просто знаком. Она стала печатью. Печатью этого долга, который с каждым днем, с каждой потерей становился всё тяжелее, впиваясь в плечи, как лямки тяжёлого вещмешка. Но скинуть этот груз было нельзя. Невыполнимо. Можно было только нести. Молча, упрямо, до самого конца. До Берлина. Или до собственного конца — что, в сущности, было одним и тем же.

В траншее вокруг уже начинался новый день. Слышались приглушённые голоса, звон котелков о штыки, скрежет сапёрных лопат о каменистую землю. Жизнь, страшная, упрямая, не желающая сдаваться, продолжалась. Им предстояло выжить ещё один день. А впереди, в сизой дымке, ждал штурм. Неминуемый, как восход солнца.

Глава девятая

Дыхание

Штурм назначили на рассвете, когда ночная прохлада ещё цеплялась за землю, а небо на востоке только начинало сереть. После недели изматывающих, кровавых боёв за передовые траншеи, после того как полк обескровил себя, уцепившись за этот клочок выжженной земли, но так и не прорвав немецкую оборону, пришёл новый приказ. Не отойти на переформирование — на это не было ни времени, ни ресурсов. Приказ был наступательный, почти самоубийственный: взять высоту 277,8 — предвершину Саур-Могилы. Ключевую точку, господствующую над всем северным склоном, с которой простреливались буквально все подступы к главной твердыне немцев. Без её взятия дальнейшее наступление на сам курган было бессмысленной бойней.

Перед атакой не было долгой, многочасовой артподготовки, как под Любанью. Снарядов берегли для главных направлений. Артиллерия била коротким, яростным, десятиминутным шквалом, пытаясь хоть как-то подавить огневые точки на склоне. Но все, от рядового до командира полка, знали — не подавит. Немцы зарылись в камень, в скальную породу и бетон слишком глубоко, слишком умно. Этот огонь был скорее ритуалом, символом начала, чем реальной помощью.

Лёня с Егором шли в первой цепи штурмовой группы. За ними, прижимаясь к земле, двигались остатки их взвода — человек пятнадцать, не больше, из сорока, что высадились здесь в знойном августе. Воздух в предрассветной мгле был густым, тяжёлым, как кисель, от пыли, гари и запаха разлагающихся тел, которые не успели убрать. Дышать было почти нечем. Солнце, ещё не показавшееся из-за горизонта, уже чувствовалось — металл касок начинал накаляться, предвещая новый день пекла.

Поднялись по сигналу зелёной ракеты, выпущенной с командного пункта. Первые метры по открытому склону прошли в оглушительной, давящей тишине — той странной, нереальной тишине, что наступает между залпами артиллерии и первыми выстрелами обороны. Тишине ожидания смерти. Потом склон ожил. Не сразу, не весь — точечно, точно, методично. Из узких чёрных амбразур в скалах, из искусно замаскированных щелей, даже из подбитого, полузасыпанного землёй немецкого танка, вмёрзшего в склон, как чугунный памятник былой мощи, ударили пулемёты. Не беспорядочно, а перекрёстно, создавая смертельную сеть огня. Казалось, стреляет не враг, а сама земля, сама высота, отторгающая незваных гостей.

Цепь залегла, прижавшись к редким камням, к неровностям рельефа. Лёня, чувствуя, как горячий камень обжигает щёку, видел, как слева и справа от него падают, дёргаются в последних судорогах и затихают бойцы. Кто-то пытался крикнуть: «Санитара!», но голос тонул в сплошном, оглушающем гуле боя, в треске пулемётов и во взрывах мин.

— Вперёд! Не лежать! Встать! — орал где-то сзади хриплый голос лейтенанта Калинина, но его почти не было слышно. Слова терялись в какофонии смерти.

Они поползли. Не встали — поползли, как черви, вгрызаясь в землю локтями и коленями, швыряя вперёд, в сторону вспышек, гранаты. Из этих гранат каждая вторая была последней надеждой, мольбой о проходе. Лёня стрелял редко, короткими, точными очередями по источникам огня, стараясь экономить патроны. Его СВТ раскалилась так, что обжигала руки даже через грубые обмотки, запах гари от ствола смешивался со всеми остальными запахами ада.

Каким-то чудом, ценою десятков жизней, они ворвались на первую линию немецких окопов, выдолбленных прямо в скальном грунте. И попали в ад в миниатюре. Это были не траншеи в привычном понимании, а узкие, извилистые каменные мешки, тупики, коридоры с внезапными амбразурами в боковых стенках. Бой здесь превратился в хаотичную, слепую, немую резню в полутьме, освещаемой только вспышками выстрелов. Немцы, отлично знавшие свою «крепость», отходили, минируя проходы, оставляя «сюрпризы» — растяжки на тонкой проволоке, мины-ловушки под телами убитых своих же солдат.

Именно на такой растяжке, невидимой в полумраке, подорвался молодой боец из их взвода Шустров. Раздался негромкий, но отчётливый хлопок, и парня отбросило к каменной стенке траншеи. Он упал, свернувшись калачом, с развороченным животом. Был ещё жив. Его глаза, огромные от боли и ужаса, нашли Лёню в темноте. Он смотрел на него умоляюще, беззвучно шевеля губами, из которых сочилась розовая пена.

Лёня, не думая, по инстинкту, бросился к нему. Но Егор, шедший за ним по пятам, резко, с силой дёрнул его за шинель, оттащив назад.

— Стой! Нельзя! — прохрипел он прямо в ухо, указывая пальцем. Лёня присмотрелся. В слабом свете, падающем сверху, он увидел едва заметную, туго натянутую проволоку, идущую от тела Шустрова к гранате, привязанной к бревну упавшего перекрытия. Ловушка на сострадание. На человечность.

В этот самый миг, отвлечённые манёвром, они не заметили, как из бокового ответвления траншеи выскочили двое немцев с автоматами. Они появились внезапно, уже наводя оружие. Лёня, ещё не оправившись от рывка, не успевал даже поднять винтовку.

Егор не крикнул. Он просто бросился вперёд, закрывая Лёню собой, и дал длинную, почти в упор очередь из своего ППШ. Немцы рухнули, сражённые в упор. Но один из них, падая, на последнем издыхании успел дёрнуть спуск. Короткая, беспорядочная очередь прошила воздух. Одна из пуль, словно тяжёлый, раскалённый кулак, ударила Егора в бок, ниже рёбер и еще несколько в ногу.

Егор ахнул — не крикнул, а именно ахнул, от неожиданности и силы удара. Он осел на одно колено, прислонившись спиной к холодному камню стенки. Левой рукой он инстинктивно прижал её к боку. Из-под ладони, между пальцами, мгновенно проступило тёмное, почти чёрное, маслянистое пятно, быстро расползающееся по ткани.

— Егор! — Лёня отшвырнул свою СВТ, которая вдруг стала ненужной тяжестью, и припал к другу.

— Не… не орать, — скрипя зубами от боли, выдавил тот. Голос его был хриплым, но в нём ещё