Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

самодельная, примитивная, но бесценная карта-схема участка перед ними. Он учился у Ладоги, чей окровавленный орден лежал у него в нагрудном кармане: война — это работа. А любая работа требует точности. Вычислить. Запомнить. Спланировать. Потом — действовать.

— Надо бы нашей артиллерии координаты передать, — пробормотал Лёня, глядя на свою схему. — Пусть подавят.

— Передадут, — вздохнул Егор, наконец отрываясь от окуляров и протирая пот со лба грязной рукой. — Когда их разговоришь. Сейчас у них, поди, под Курском жарче нашего. Там решают. Нам же тут положено просто головы под пули подставлять, отвлекать.

На третью ночь, когда зной немного спал, сменившись пронзительной степной прохладой, пришёл приказ. Не от комбата — от самого комполка. Взводу, где служили Лёня и Егор, предстояло провести разведку боем на участке перед второй траншеей. Задачи были чёткими, как выстрел: уточнить систему огня, выявить новые, не отмеченные дзоты и огневые точки, определить плотность минирования и — по возможности — взять «языка». Живого.

Шесть добровольцев. В таких делах «добровольность» была условной — шли те, кого назначали или кто был наиболее опытен. Лёня и Егор — первые в списке. К ним присоединились ещё четверо: молчаливый, угрюмый сибиряк Марков, видавший виды; шустрый, как ящерица, связист Коля, уже дважды ходивший в тыл к немцам за проводами; и два новичка, братья-близнецы Петя и Ваня, прибывшие в полк пару недель назад. Они ещё не нюхали настоящей рукопашной, горели желанием доказать, что они не «зелень», а уже бойцы.

Перед выходом, в глубокой ночи, Лёня собрал всех в нише полуразрушенного немецкого блиндажа, служившего им укрытием. Свет от жестяной коптилки, заправленной трофейным машинным маслом, выхватывал из темноты напряжённые, осунувшиеся за несколько дней адского сидения лица. Он говорил тихо, отчётливо, глядя каждому в глаза.

— Ползем тихо. Тише воды, ниже травы. Ни слова, ни звяка железа. У каждого — нож, одна граната на крайний случай. Если наткнёмся на пост — берём молча. Без шума. Главное — не ввязываться в перестрелку, если можно избежать. Услышали любой шум — замираем, вжимаемся в землю. Понятно?

Братья кивнули почти синхронно, широко раскрыв глаза. В их взгляде читался и животный страх перед неизвестным, и жадное, юношеское желание доказать свою состоятельность, показать, что они не просто «салажата». Лёня поймал на себе взгляд Егора. Тот, не шевелясь, чуть мотнул головой: Береги их. Они ещё дети. Лёня ответил едва заметным кивком: Понял.

Они вышли за проволоку в кромешной, безлунной тьме. Ползли по-пластунски, вжимаясь животом и бёдрами в сухую, колючую, обожжённую траву. Земля под ними была неровной, усыпанной осколками, гильзами, а кое-где — страшными, чуть выступающими из грунта плоскими «тарелками» противопехотных мин. Лёня вёл группу, выбирая путь по памяти, по наметанному за дни бесконечного наблюдения глазу, по едва уловимым ориентирам — одинокому камню, кривому кусту, тёмному пятну воронки. Каждый метр продвижения вперёд давался ценой остановившегося дыхания, гулко цокающего в висках сердца, леденящего страха перед внезапной вспышкой и болью.

Немцы, как обычно, освещали нейтралку осветительными ракетами. Когда в небе с противным шипом вспыхивала ослепительно-белая, мертвенная звезда, они замирали, прилипая к земле, становясь частью рельефа — камнем, кочкой, ещё одним тёмным пятном. Свет гас, погружая всё в чёрную мглу — и они снова, не дыша, ползли вперёд.

До второй траншеи оставалось метров пятьдесят, не больше. Лёня уже начал различать в темноте более тёмную полосу бруствера, когда Егор, ползущий справа, резко, но беззвучно дёрнул его за брючину. Все замерли. Егор, не поднимая головы, едва слышно щёлкнул пальцами, указывая чуть вперёд и влево.

Лёня медленно, миллиметр за миллиметром, повернул голову. В слабом, отсвечивающем от далёких пожарищ свете он разглядел то, чего не было на их схемах. Низкую, аккуратную линию нового, недавно натянутого проволочного заграждения. А за ним, в складке местности, — тёмный, почти чёрный прямоугольник амбразуры, едва прикрытый сверху куском маскировочной сети. Дзот. Новый. Не отмеченный на картах. Не подавленный артиллерией. Живой и смертельно опасный.

Лёня жестом приказал всем залечь, замереть. Он и Егор, обменявшись взглядом, поползли вперёд, на сближение. Метров с двадцати стало ясно — дзот не просто живой, он обитаем. Из узкой щели амбразуры пробивался слабый луч света, доносились приглушённый гул голосов, позвякивание посуды. Пост. Дежурные.

Они отползли назад, к группе. Лёня, припав губами к самому уху Маркова, потом Коли, отдал приказ шёпотом, разбивая его на отрывистые, ясные фразы: «Я, Егор, Марков — заходим с трёх сторон. Ты, Коля, с братьями — остаёшься здесь, прикрываешь отход. Ждёшь сигнал — крик филина два раза. Если что-то пойдёт не так — отходите немедленно, не дожидаясь нас. Понял?»

Братья, услышав, что их оставляют в тылу, на безопасном месте, попытались было протестовать — глаза их вспыхнули обидой. Но Лёня одним взглядом, холодным, тяжёлым, полным не злобы, а безжалостной необходимости, заставил их замолчать. Они были ещё слишком зелёными для такой тонкой, смертельной работы. Их пыл мог погубить всех.

Пять минут спустя Лёня и Егор, как призраки, приникли к брустверу траншеи по разные стороны от тёмного входа в дзот. Марков занял позицию прямо напротив амбразуры, укрывшись за грудой битого кирпича. Изнутри доносилось бормотание на немецком, смешки, запах кофе и табака.

Лёня вынул свой трофейный финский нож с чёрной деревянной рукоятью, взглянул на Егора. Тот был спокоен, как будто не перед убийством в темноте, а перед спуском в знакомую шахту на очередную смену. Он кивнул.

Лёня бесшумно, одним движением перекатился через край траншеи, упав на мягкий песок у самого входа. Из темноты перед ним, в двух шагах, возникла расплывчатая серая спина часового, прислонившегося к косяку и курящего. Один стремительный шаг вперёд, резкое движение руки, заглушённый тканью гимнастёрки глухой хрип — и тело безвольно осело в его руках. В ту же секунду Егор, будто вырастая из земли, появился в проёме двери дзота, затвор его ППШ щёлкнул в темноте. Внутри раздался короткий, мгновенно обрезанный крик, звук борьбы, тяжёлый удар, потом — тишина.

Марков вполз внутрь вслед за ним. Через минуту, которая показалась вечностью, он высунулся из темноты и махнул рукой. Чисто.

В тесном, пропахшем табаком, потом, металлом и человеческим страхом блиндаже лежали двое убитых немцев. Третий, совсем молоденький, почти мальчишка, с перекошенным от ужаса лицом и трясущимися руками, сидел на ящике из-под снарядов, прижатый штыком Маркова к стене. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью.

Егор, не теряя времени, обыскивал бумаги на грубо сколоченном столе. Нашёл схему с отметками — аккуратные квадратики и крестики на кальке. И блокнот с записями.