Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

В селе, пахнущем дымом, навозом и щами, их накормили — впервые за много дней настоящей, дымящейся горячей пищей: пшенной кашей с жирными пятнами тушёнки и ломтем чёрного душистого хлеба. Лёня ел медленно, механически, без аппетита, чувствуя, как каждый комок обжигающе-непривычной еды проходит по пущему, сжавшемуся в комок желудку. Рядом, уткнувшись в миску, сидел Марков. Он не ел. Он просто сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку, зажатую между крупинками пшена. Он потерял на высоте младшего брата Ваньку, призванного в тот же полк всего месяц назад и попавшего к нему в отделение «для присмотра». Марков ещё не плакал. Он, казалось, окаменел. Возможно, слёзы высохли где-то внутри, так и не найдя выхода. Возможно, он уже никогда не сможет.

Когда миска опустела и тело, согретое пищей, начало требовать забытья, сна, Лёня с усилием поднялся. Сон подождёт. Сначала долг. Он пошёл, пошатываясь, разыскивать санчасть, обходя разбитые кибитки и землянки. Он должен был узнать о судьбе санинструктора Егоровой. Тани. Которая на второй день, под огнём, тащила на себе раненого сержанта, когда рядом разорвалась мина. Он видел, как она упала. Больше — не видел ничего. И теперь этот не знак, эта вопросительная метка в памяти жгла его изнутри сильнее, чем немецкий огонь. Он шёл, и каждая живая душа, встреченная им, казалась ему призраком, а каждый тихий звук — эхом недавнего боя.

Глава одиннадцатая

Артемовск

Сентябрь 1943-го пах иначе. Не удушливой гарью болот и мертвечины, как под Любанью, и не едкой, слепящей степной пылью, прилипающей к зубам, как на Миусе. Здесь, на подступах к Донбассу, воздух был густым, тяжёлым и горьким, как деготь. В нём висел коктейль из угольной крошки, едкого дыма подожжённых нефтехранилищ и приторно-сладкого запаха спелых подсолнухов, прибитых к земле гусеницами и раздавленных сапогами. Этот запах въедался в шинель, в кожу, в лёгкие — запах чужого, но своего, родного промышленного сердца, которое враг рвал на куски, отступая.

Город лежал перед ними, как развороченный, дымящийся улей. Немцы, отступая по плану «Выжженная земля», методично уничтожали всё: громыхали взрывы, и шахтные копры, символы края, складывались, как подкошенные великаны; оседали водонапорные башни; с грохотом уходили в воду мосты через мелководную, извилину речушку. Но отступали они не бежали. Они цеплялись с немецкой педантичностью за каждый каменный дом-крепость, за каждый заводской цех, за каждый холм. Артемовск был ключом ко всему Донбассу, и выбивать этот заржавевший, отчаянно запираемый ключ пришлось по зубу, с мясом.

Их 1008-й полк, уже не «выбитый», а доукомплектованный новыми, испуганными лицами, бросили с юго-востока, через рабочие поселки и чёрные, зловещие терриконы. Здесь не было сплошной линии фронта — был сюрреалистичный ландшафт узлов сопротивления, между которыми ещё просачивались клочья отступающих немецких частей и выходили, словно из-под земли, местные. Они появлялись в подворотнях, с горящими лихорадочным блеском глазами на исхудавших лицах, и указывали коротко, без эмоций: «Там, в конторе треста, их человек десять. Пулемёт на втором этаже, в угловой комнате. С чердака снайпер бьёт». Война здесь стала камерной, домашней и оттого ещё более жестокой.

Лёня шёл в голове штурмовой группы. После Миуса, после госпиталя, где тело срослось, но душа так и осталась со швами, и после возвращения в строй (Егор, к счастью, выжил, но был отправлен в глубокий тыл — хромал теперь, и в письмах называл себя «счастливчиком-калекой»), в нём что-то окончательно затвердело и оформилось. Страх не исчез — он кристаллизовался, стал частью внутреннего ландшафта, как сердцебиение или дыхание: фон, на котором существовал. На его место, в освободившуюся пустоту, пришла холодная, расчётливая, безостановочная ярость. Ярость не истеричная, а рабочая, функциональная, как ломик сапёра или прицел снайпера. Когда он видел подбитый наш танк с обугленными, неестественно скрюченными фигурами экипажа или старуху, повешенную на фонарном столбе с грубо сколоченной табличкой «Партизанка» — ярость не вскипала комом в горле. Она оседала внутри, тихо и неотвратимо, новым слоем закалённой стали. И он точно знал, куда её деть. В магазин СВТ. В гранату. В штык.

Их задачей был заводской район. Цеха из красного кирпича, похожие на средневековые замки, лабиринты складов, тёмные провалы подземных коммуникаций. Немцы били отовсюду: из окон чердаков, из амбразур в подвалах. Стандартная тактика городского боя: прочесывать дом за домом, комнату за комнатой, подвал за подвалом. Опасная, кровавая работа сапёра, пехотинца и гробокопателя в одном лице.

Именно в одном из таких полуразрушенных зданий заводоуправления случилось неожиданное. Лёня, прикрываясь косяком, ногой взломал дверь в тёмный коридор. И из черноты ударила не короткая очередь немецкого «шмайссера», а знакомый, лающий звук нашего ППШ. И голос закричал хрипло, отчаянно, по-русски, но с диким, гортанным акцентом:

— Стой! Кто идет?! Стрелять буду!

Оказалось, в бетонных подвалах уже неделю сидели двое наших разведчиков, отрезанных во время предыдущего, неудачного, штурма. Один был ранен в плечо, перевязка почернела от грязи и крови. Они питались немецкими тушёнками, найденными на разгромленном складе, и пили ржавую воду из протекающей трубы. Немцы знали, что там кто-то засел, но лезть в тёмные катакомбы не решались, просто методично бросали в вентиляционные шахты гранаты и слушали эхо взрывов.

— Мы думали, вас уже к Днепру отбросили, — сказал старший, лейтенант с обросшим, почерневшим, как маска, лицом. Увидев Лёню и его бойцов, он не заулыбался, не закричал от радости. Он просто сел на пустой ящик из-под снарядов, опустил голову и закрыл лицо руками. Плечи его слегка, почти незаметно, вздрагивали. Это была не истерика, а сброс нечеловеческого напряжения.

Лёня молча протянул ему свою фляжку. Не спирт, а воду. Лейтенант отпил, сглотнул с трудом, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Город? — спросил он односложно, голос всё ещё был скрипучим.

— Берем, — так же коротко, по-рабочему, ответил Лёня.

— Ок. Покажу, где у них КП в этом районе. И схему минных полей. Всё в голове держу.

Эта встреча стала переломной для очистки района. С лейтенантом-«призраком», который знал этот квартал, как свои пять пальцев, они обходили немецкие засады с тыла, минировали пути отхода, указывали слабые места в обороне. Война снова свелась к чёткой, страшной, но осмысленной работе.

Но главный, лобовой, бой ждал их у вокзала. Немцы засели в массивном, изуродованном снарядами каменном здании, превратив его в неприступный дот. Подступы к нему простреливались кинжальным, перекрёстным огнём. Первая атака захлебнулась, оставив