Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Формой напоминало тело. Человек? Я замер, прижавшись к холодной стене разрушенного дома. Сердце бешено колотилось: «Двухсотый? Наш? Их? Свежий?» Подполз ближе, щурясь в темноту. Запах был знаком. Скотный двор. Гниль. Это была корова. Вернее, то, что от нее осталось. Вздувшаяся туша, обглоданная падальщиками, с пустыми глазницами. Неприятно, но не смертельно. Я пополз дальше, и нога угодила во что-то рыхлое рядом с тушей. Внутренности? Нет. Гнилая тыква. Гигантская, расплющенная, сливающаяся с грязью. «Тыква. Всего лишь тыква. Посреди ада. Почему тыква?!» – возмущённо подумал я.

Недалеко нашел каску. Старую, советскую, ржавую. Валялась у входа в подвал какого-то сгоревшего дома. Надел на себе. Сидит криво, пахнет плесенью, но хоть какая-то защита. Полез в подвал – вдруг проход? Вокруг могильная темнота. Запах гнили и смерти. Нащупал фонарик в кармане. Включил. Луч выхватил из тьмы стены, исписанные матерными граффити, гору пустых бутылок и куклу. Старую, тряпичную, без глаза. Она сидела на разбитом стуле, смотря пустой глазницей прямо на меня. «Привет, сестренка. Тоже заблудилась?» – мелькнула дурацкая мысль.

Я вылез из подвала, не оглядываясь на куклу. Каска давила на виски. «Здесь даже вещи мёртвые, и сумасшедшие кричат. Нормально», – а может голову сдавливала вовсе не каска. Я полз по канаве, полной вонючей жижи, когда над головой прожужжало. Тонкий, высокий звук. Дрон. Я замер, вжимаясь в грязь, накрываясь руками. Сердце остановилось. Я закрыл глаза: «Вот и все. Сейчас – вспышка. Или просто репорт накроют?» Дрон прошел мимо. Задержался над той самой тыквой рядом с коровой. Подергался там несколько секунд, будто пытался понять, что это за херня, и улетел прочь, мерзко жужжа. Я лежал в дерьме, смешанном с дождевой водой, и тихо смеялся: «Тыква спасла. Священный овощ серой зоны». Встать не мог – ноги не слушались от напряжения.

Я почти дополз. Схема деда Ивана работала. Впереди – край пустыря, за ним – редкий кустарник, а за ним, по идее, должны были быть наши позиции. Но между мной и кустами пролегало метров пятьдесят абсолютно открытого, ровного поля. Лунный свет серебрил мертвую землю, усеянную воронками. Идеальное стрельбище. Передо мной встал выбор: либо ползти, потратив на это час, либо рискнуть и пробежать всего десять секунд, став мишенью. Я прижал к груди пакет. «За сало, Вепрь. За огурцы бабы Поли. За родину!»

Я встал. И побежал. Бежал, как никогда в жизни, спотыкался о кочки и воронки, цеплялся ногами за колючку. И всё ждал выстрела. Каждую долю секунды. И дождался.

– Стой! Руки вверх! Кто идет? Стрелять буду! – хриплый, напряженный крик донесся из кустов прямо передо мной. Русская речь! Но дульный срез автомата, торчащий из темноты кустов, выглядел смертоносным независимо от языка. Я замер как вкопанный, задыхаясь, поднял руки. Пакет с салом болтался на сгибе локтя. «Свои! Свои!» – хотелось закричать, но горло пересохло. В голове пронеслось: «Они не поверят. Я весь грязный, в ржавой каске, с пакетом… Диверсант».

– Отвечай, сволочь! Последнее предупреждение! – крик сорвался на визг. Палец на спусковом крючке был виден даже в темноте, и этот палец готов был выстрелить.

И тут из глубин памяти, сквозь панику и нехватку воздуха, выплыла строчка. Не пароль. Не клич. Бодрая советская песня. Адреналин смешался с абсурдом до состояния чистой истерии. Я открыл рот и запел. Громко, фальшиво, срывающимся от страха голосом, но вкладывая в это всю душу: «Ой, мо-о-ро-оз, мо-о-ро-оз! Не морозь меня-я-я! Не морозь меня, моего коня-я-я!» Тишина повисла после последнего визгливого «коня-я-я!». Даже ветер стих. Из кустов не доносилось ни звука. Я стоял с поднятыми руками, пакет сала болтался на локте, каска съехала на ухо. Идиот. Полный идиот.

Потом из темноты раздался… смех? Хриплый, сдавленный, но смех.

– Ты… ты чего, больной?! – донеслось из кустов, голос все еще был напряженный, но уже без смертельной злобы.

– Свой! Я свой! Петров Иван! Вепрь! Из 3-й роты! Я заблудился! За продуктами ездил! Клянусь! Вот, смотри! – я потряс пакетом. – Хлеб! Сало! Огурцы! Украинские! Добрая бабка дала!

Пауза. Затем тихий шёпот за кустами: «Ты слышишь? Продукты… Огурцы… Бабка…». Хоть бы поверили.

– Иди сюда. Медленно. Руки вижу. И пакет этот… не бросай. Без резких движений. И петь больше не надо, а то прибью тебя и коня твоего отмороженного!

Я пошел на голос, спотыкаясь, все еще подняв руки. Из кустов вышли двое. Молодые, уставшие, в нашей форме. Автоматы нацелены на меня. В свете их фонарика я, наверное, выглядел как пришелец из кошмара сумасшедшего: грязь с головы до ног, ржавая каска, дикие глаза, пакет с салом на сгибе руки.

– Документы. Быстро. – произнёс один из бойцов.

Я судорожно полез во внутренний карман свитера, вытащил свой военный билет, потный, грязный. Протянул вместе со схемой деда Ивана, которая прилипла с обратной стороны. Отдал билет. Второй боец, светя фонариком в билет, потом в мое лицо:

– Вепрь? Ты че, реально? Комбат сутки орет, куда ты пропал! Думали, дезертир или убитый! А ты… – он посмотрел на пакет, – огурцы принес? С вражеской территории?

– Да! Сало! Хлеб! Бабка украинская дала! И дед! Дед схему нарисовал! Вот! – Я показал на грязный, мокрый клочок бумаги. Бойцы переглянулись. Автоматы опустились. Бойцы рассмеялись, глядя на мою каску:

– И это что? Трофей?

– Нашел. В подвале. Там кукла страшная была, и каска…взял с собой, чтобы хоть как-то…

– Пойдем, Вепрь… Ладно. Иди за нами. Только пакет с огурцами не потеряй. Комбат, …лядь, обалдеет… И каску неси. Теперь ты наш официальный ненормальный.

Я шел между ними, чувствуя, как трясутся ноги. Не от страха перед ними. От того, что кончился ужас. Что я прошел этот адский квест. Что огурцы и сало – не просто еда, а пропуск домой. Абсурд достиг космических масштабов. Я, Вепрь, прошел через вражескую территорию, серую зону, мимо гусей, грязи, патрулей, психов и дронов, и выжил благодаря списку на тушенку, кривым номерам, пиджаку, кофте, салу, огурцам и дурацкой песне.

Позади оставалась серая зона – царство смерти, тыкв, гусей и безумия. Впереди – наши окопы. И комбат, ждущий свою «Приму». Идиллия. Почти.

«Главное – не уронить огурцы», – подумал я, крепче сжимая пакет. Сало было жирным и родным.

Меня вели через позиции. Грязный, вонючий, с ржавой каской набекрень и пакетом сала в руке. Солдаты, мимо которых мы проходили, останавливались и пялились на меня. Слышался шёпот: «Это Вепрь? Жив? А че так воняет? И что у него в пакете?»

Дорога к КП батальона превратилась в парад то ли позора, то ли славы. Меня вели, как опасного преступника (или священного идиота – разницы не было), фланкируя с двух сторон. Мой конвой то и дело фыркал.

Комбат, капитан Седов, сидел за столом,