Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Ротный мотнул головой, сжимая кулак от бессилия: – «будут по возможности приезжать, забирать».

– Которые были, уже ушли с бойцами. Раньше. Не влезли все… Вас четверо… Пешком. Шумахер, Фиолет, Юрист и Сэм. Сэм – контрактник из Индии. Я пока остаюсь здесь – прорычал ротный.

Тихий стон вырвался у Фиолета. Пешком. Пятнадцать километров. Под артой. Под дронами. Я почувствовал, как холодная волна страха пробежала по спине. Но выбора не было. Стоять здесь – верная смерть. Идти – шанс. Маленький, но шанс. Тем более приказ!

– Тогда пошли! – выдохнул я, поднимаясь на уставших ногах. – За мной! Короткими перебежками! От укрытия к укрытию!

Полутора суток кошмара. Без воды. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Без еды желудок сводило судорогой. Шли до села «Большое Солдатское» пятнадцать километров. Ноги горели, спина ныла. Двигались под обстрелом. Шли лесом, оврагами, ползли по кустам. Каждый шорох, каждый звук мотора сводит с ума. Постоянно ждали удара с воздуха или засады. Надежда таяла с каждым шагом. Мы были призраками, бредущими по выжженной земле.

Где-то уже близко свои. Мы вывалились из кустов на опушку, едва держась на ногах. И тут – резкие движения, щелчки затворов, крики из темноты:

– Стой! Руки вверх! Кто идет?!

Из укрытий вскинулись стволы. Десяток глаз, полных напряжения и готовности убить, уставились на нас. Это был спецназ БПЛА-шников. Наших. Камуфляж сливался с лесом. Адреналин ударил мне в голову. Свои же! Сейчас убьют!

– Стой! Свои! Не стрелять! – заорал я, хрипло, отчаянно, бросая свой ПКМ на землю так, как будто он раскален. Руки тряслись не от усталости, а от животного страха быть сраженным пулей товарища. – Свои! Из Пушкарного! Выбираемся! Мой позывной «Шумахер», со мной еще трое.

– Документы! Быстро! Не шевелись! – рыкнул командир группы, его палец белел на спусковом крючке.

Я, не отрывая от него взгляда, медленно, очень медленно, левой рукой полез в нагрудный карман. Каждая секунда казалась вечностью. Вытащил потрепанное, заляпанное грязью удостоверение, протянул дрожащей рукой.

Он схватил его, резко посмотрел, потом пристально вгляделся в наши изможденные, почерневшие лица. Напряжение спало мгновенно. Он опустил автомат, его лицо исказила гримаса облегчения.

– …лядь… Простите, ребята… Нервотрепка… – пробормотал он, отдавая документ.

– Живые? Все? Трехсотых нет? Идите… Там котелок, вода…

Нас накормили горячей тушенкой, напоили сладким чаем. Каждый глоток был благодатью. Не ели – хлебали тушенку, как звери. Чай обжигал, как горячий нектар. Но доверие… Оно треснуло. Если свои чуть не убили… Что дальше? Мысленный вывод: Доверять нельзя никому. Ни тени, ни звуку, ни людям. Документы и автомат – единственное спасение.

Нервы были натянуты как струны. Я был прав. И эта струна лопнула снова, когда мы наткнулись на минометчиков 810-й бригады. Сцена повторилась: окрики, вскинутые стволы, леденящий душу страх.

– Опять?! – взревел я уже с какой-то истеричной яростью, нервно швыряя пулемет на землю.

– Свои, …лядь! Откуда вы опять вылезли? Не стреляйте!

После проверки документов нас снова накормили, и мы продолжили свой путь дальше. Ночевали в лесополке возле какой-то деревни, не помню название. Оставалось до наших десять километров, но их нужно было еще пройти.

Через день пришли к своим в подразделение, которое находилось возле села Большое Солдатское.

Большое Солдатское. Штаб. Подвал. Относительная безопасность. Наши были все уже на позициях в селе Черкасское Поречное. Но покоя не было. Тело все еще жило в ритме взрывов, вздрагивая от каждого громкого звука. Мы отмылись под ледяной струей воды, текущей из крана в полуразрушенном подвале штаба, смывая с себя грязь Пушкарного, но не страх. Нас накормили досыта, дали пачку сигарет. Я затягивался глубоко, пытаясь заглушить тряску в руках.

И тут – знакомый, ненавистный вой:

– Воздух!!!

Как по команде, мы все бросились вниз, в самый глубокий подвал под штабом. Теснота, пыль, запах пота и страха. Земля содрогалась. Свет гас и загорался. С потолка сыпалась штукатурка.

– Да сколько можно?! – крикнул Фиолет, зажимая уши ладонями, его глаза были широко раскрыты от ужаса. – Они там что, всю ночь палить собрались?!

Юрист, молчаливый и невозмутимый обычно, прислонился к сырой стене, закрыв глаза. Его лицо было каменным, но пальцы судорожно сжимали приклад автомата.

– Ждут… – хрипло пробормотал он. – Чуют… что мы на изломе… Хотят добить перед наступлением…

Я сидел, прижав колени к груди. Двенадцать обстрелов. Каждый раз, когда затихало, казалось – конец. И каждый раз вой начинался снова. Бессилие. Гнетущая, парализующая мысль: Когда это кончится? Доживем ли до вечера?

Вечер наступил. Обстрелы затихли. За нами пришла машина, нас отвезли в село Солдатское Поречное. Выдали сухпаек. Мы переночевали в заброшенном доме, в котором к нашему удивлению, была вода. Село давно эвакуировано, местных жителей в нем не было. Только пустые административные здания и разрушенные саманные избушки.

Сон был немыслим. Нервы были оголены до предела.

Относительное затишье кончилось быстро. Начала работать арта.

Когда на несколько минут затихала стрельба, мы смогли умыться из крана в подвале дома. Вода – это жизнь!

Я сидел и размышлял: Отмылся? Да. От грязи. Но не от этого гула в ушах. Не от дрожи в руках. Каждый громкий звук – игла в мозг. Воздух! – и тело само бросается вниз, раньше, чем сознание успевает среагировать. Подвал – не спасение, а новая ловушка. Тесно. Темно. Дышать нечем. И знание, что сверху – кошмар. Каждый раз, когда затихает, думаешь: Ну все, конец? И каждый раз этот вой… Этот вой сводит с ума. Он выедает последние силы.

Утром нас на машине перебросили на хутор Бердин, там мы пересели на другую машину – Ниву. Она довезла нас до точки в Черкасском Поречном, точнее возле хутора на расстояние в пятьсот метров, где мы пробыли две недели. Вначале несколько дней было тихо. Ни птичек, ни накатов, ни арты.

Мы заняли позиции у лесополосы. Окопы были не очень глубокие, блиндажи – неплохие, но явно сделанные на скорую руку. С нами был наш командир роты Мойша, Бойцы: Юрист, Фиолет, Провинция, Монгол, Сэм. Он с нами еще в Волчанске штурмовиком воевал. И был боец, с позывным «Танкист».

Нам сказали, что наши позиции на второй линии обороны. Танкист, как опытный солдат, осмотрел все и мрачно усмехнулся:

– Вторая линия? А где первая-то?

– Вон она, – он кивнул на лесополосу метрах в ста перед нами.

– Идет к нам. Быстро идет.

Он был прав. Никакой первой линии перед нами не было. Только тонкая полоска деревьев, за которой копошился враг. Мы стали первой линией. Позывной «Провинция» – парень из глубинки, всегда спокойный, нервно раскуривал сигарету, спросил: – Подкрепление будет? БК подвезут?

Танкист посмотрел на него усталыми глазами:

– Не жди, браток. Мы здесь – и точка. Сказали держаться – будем держаться.

Тишина. Зловещая. Ни птиц, ни зверья. Только тревога, сжимающая горло. Они там. Чувствуешь спиной, мозгом…

Мысленный вывод: Тишина