Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

В полумраке, при тусклом свете свечей, в лицах этих взрослых, уставших мужчин было что-то детское, беззаботное. В эти несколько часов не было войны, не было обстрелов. Была только музыка, братство и тепло от нашего маленького, но такого крепкого круга. Это был один из самых искренних концертов в моей жизни.

Последняя моя поездка закончилась буквально вчера. Мы возвращались назад. Автобус был забит под завязку – мы везли с собой письма от бойцов их семьям и тонну эмоций.

Проезжали через Горловку, город-призрак, я смотрел в окно на изуродованные снарядами дома, на пустые глазницы окон, и в голове сам собой рождался новый рифф – тяжелый, мрачный, но с проблеском надежды в мелодии. Я достал телефон и набросал в звукозаписи несколько тактов.

Вдруг наш водитель резко свернул с дороги и зарулил за развалины.

– Обстрел! – коротко бросил он. Мы выскочили и повалились в придорожную канаву. Свист, разрывы где-то неподалеку. Земля содрогалась. Я лежал, прижимая к груди свою гитару в чехле, и думал не о смерти, а о том, что я обязательно должен вернуться. Вернуться с новой песней. С тем самым риффом, который родился только что.

Когда все стихло, мы отряхнулись и поехали дальше. Я обернулся и в последний раз посмотрел на уходящий в дымку Донбасс. Я не герой. Герои – это те, кто здесь остаются, те, кто с оружием в руках день за днем отстаивают правду. Я же – просто музыкант. Моя работа – нести свет. И я буду делать это снова и снова, потому что вижу, как он нужен. Как нужны этим парням простые человеческие эмоции, которые дарит рок-н-ролл.

Москва и Красноярск могут мной гордиться не потому, что я играю в их клубах, а потому, что я несу частичку наших сибирских и московских улиц туда, где о них так сильно тоскуют. Я – Фрэд. И я играю для своих.

История Ивана – это не просто рассказ о гастролях в зоне боевых действий. Это глубокое психологическое исследование силы человеческого духа и исцеляющей власти искусства.

В условиях постоянного стресса, когда реальность сводится к инстинкту выживания, мозг ищет точку опоры. Музыка Фрэда становится таким «якорем безопасности». Она возвращает бойцов к их «нормальной», человеческой идентичности, напоминая о любви, доме, дружбе. Это мощный инструмент борьбы с деперсонализацией и эмоциональным выгоранием, неизбежными на войне.

Продолжать играть после взрыва дрона – это не просто упрямство. Это акт глубочайшего психологического сопротивления. Творчество в таких условиях – это утверждение жизни над смертью, порядка над хаосом. Это способ сказать: «Вы можете пытаться уничтожить наши тела, но наш дух, нашу культуру, нашу потребность в прекрасном – вам не сломить».

История показывает зрелость Ивана как артиста и человека. Он интуитивно понимает, что не может нести один и тот же посыл на передовой и в тылу. Если на позициях музыка должна быть «бронежилетом» и «допингом», то в госпитале она становится «бинтом» и «анестезией», давая разрешение на проявление уязвимости и боли, что критически важно для начала процесса психологического восстановления.

Иван-Фрэд – это пример того, как творческая личность, обладая чуткостью и смелостью, может стать настоящим целителем душ, доказывая, что иногда самая мощная поддержка – это не слова, а вовремя взятый аккорд.

Хроники военврача «Живаго»

Зов сердца. Сыновья на передовой. Звонок судьбы. Дорога на фронт. Боевое крещение. Соледар. Первая кровь. Огонь и сталь. Клещеевка. Продолжение пути к Скалам. Сын Алтая. Блокнот памяти.

Много раз в зоне проведения СВО мне приходилось встречаться с военными медиками. Все без исключения были мужественными людьми, от которых исходило сильнейшее желание помочь каждому бойцу, сделать службу такой, чтобы каждый понимал, что медики всегда придут на помощь в максимально короткие сроки и сделают все, чтобы уменьшить боль ранения и поставить бойца на ноги.

Роль медиков в Великой отечественной войне 1941–1945 годов очень хорошо прописана в «Учебно-методическом пособии Минздрава России», выпущенном в 2025 году.

Это и возвращение в строй не менее 75% раненых, и сведение к минимуму летальности на этапах эвакуации, и сведение к минимуму инвалидности среди раненых, а также недопущение эпидемических вспышек в войсках.

В подразделении «Скалы» на Донбассе в октябре 2024 года судьба свела меня с бойцом, который в моем понимании и олицетворял образ настоящего военного медика. Именно военного по образу жизни и поступкам, именно медика по духу, призванию и помощи, которую он оказывал и оказывает бойцам на фронте. Это подполковник медицинской службы в отставке, прошедший серьезный путь военной карьеры. Двадцать восемь лет военной выслуги. Давно вышедший в отставку по выслуге лет, а именно двадцать пять лет назад. Зовут его Федор Петрович, позывной «Живаго», 1956 года рождения, родом с Горного Алтая, имеет пятерых детей.

Мы с Федором Петровичем просидели несколько часов, пили чай, Живаго рассказывал мне о том, как устроена медицина на фронте в настоящее время, о том, как проходило становление медицинской помощи в начале специальной военной операции. О том, как оказывали помощь бойцам непосредственно на линии боевого соприкосновения. Я заслушивался, записывал, задавал вопросы и удивлялся мужеству и самоотверженности этого человека и тех, кто был рядом в сложные минуты боевых будней.

С трудом, но убедил его рассказать о том, как он попал на СВО и чем он занимался и занимается на фронте.

Как писал в Военно-медицинском журнале № 5 1963 года Маршал Советского Союза Баграмян И.Х. – «…образ военного медика остается олицетворением высокого гуманизма, мужества и самоотверженности».

2016 год. Март. Пыль военкомата въелась в ноздри. Не та пыль полигонов, горьковатая от пороха, а затхлая, канцелярская.

Я сидел напротив начальника военкомата, полковника с усталыми глазами. На столе – мое дело, толстое, как и история моей службы: Томский военно-медицинский, Саянск, гарнизоны от Байкала до монгольских степей, двадцать восемь лет в погонах. А дальше… Дальше пенсия.

– Товарищ полковник, я подполковник медицинской службы запаса. Прошу направить меня в Донецк. Как врача. Там нужны опытные руки. Сейчас. – Голос звучал твердо, но ладони были влажными. Сколько раз уже я приходил сюда и вновь одно и то же.

Начальник военкомата перелистывал страницы, не глядя на меня.

– Да, вижу. Солидный стаж. Но… – Он поднял глаза, оценивающе оглядел меня. – Вам же… шестьдесят уже стукнуло?

– Я… – начал было, чувствуя, как закипает кровь: – Шестьдесят – это цифра в паспорте. Мои руки знают, как наложить жгут под обстрелом. Голова помнит, как организовать медпункт в чистом поле. Мой опыт позволяет организовать помощь бойцам и обучить санинструкторов. Я не прошусь в штурмовики! Я врач! Там гибнут люди! На Донбассе парни с такими же глазами, как у