Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Случайная встреча с гитаристом в одном из подразделений на Херсонском направлении, которое дислоцировалось до ротации в Геническе. Времени было мало, но историю мне удалось у него получить.

Меня зовут Иван, но здесь, в Донбассе, у меня другой позывной – «Фрэд». Не спрашивайте, откуда он взялся, это долгая и немного дурацкая история из моей красноярской юности. Сейчас для всех – от генерала до самого юного бойца – я Фрэд. Тот парень с гитарой, который привозит с собой кусочек нормальной жизни. А нормальная жизнь для меня – это когда грохочут не «Грады», а барабаны, и в воздухе реет не свинец, а звуковая волна от усилителя.

Мне двадцать пять. Родом я из сурового и прекрасного Красноярска, где Енисей пробивает себе путь через скалы, словно мощный гитарный рифф. Сейчас я играю в Москве, в ведущих клубах, где свет софитов слепит, а толпа подпевает. Но вот уже несколько месяцев моя самая важная сцена – это кузов «Урала», бетонный пол заброшенного цеха или просто поляна в лесу, где пахнет дымом и прелой листвой. А мои зрители и слушатели – бойцы фронтовых подразделений.

Помню свою первую поездку. Мы тогда с Сашей, бас-гитаристом, и Витькой, барабанщиком, приехали в прифронтовой поселок. Нас встретил майор с уставшим лицом, но с хитринкой в глазах. «Что, рок-звезды московские? – ухмыльнулся он. – Ну, давайте, зажигайте. Только громче, а то артиллерия работает, перекричать надо».

Мы установили аппаратуру в полуразрушенном клубе. Стены были в выбоинах, вместо части крыши – брезент. Бойцы заходили, садились на стулья и ящики из-под боеприпасов. Вид у них был такой усталый, выжатый, что я на секунду запаниковал: а нужен ли я тут со своими песнями? Но когда я взял первый аккорд своей песни «Сибирский ветер» – тяжелый, низкий, как удар сердца – я увидел, как меняются их глаза.

Я пел о доме, о далеких городах, о том, за что стоит сражаться, не пафосно, а по-человечески. Пел о простых вещах – о первой любви, о друзьях, о том, как ждешь возвращения. И потихоньку они стали подпевать, сначала тихо, потом все громче. К третьей песне уже улыбались, кричали «Браво!», топали ногами. В тот момент я понял: я не просто развлекаю. Я напоминаю им, кто они. Не просто солдаты, а люди с прошлой, «гражданской» жизнью, с мечтами. Моя музыка была громким, мощным напоминанием о том, за что они здесь, в этом аду.

В конце концерта ко мне подошел молодой пулеметчик, совсем пацан. «Спасибо, – сказал он, сжимая мою руку так, что кости хрустнули. – Я из Новосибирска. Аж домой захотелось». Вот оно. В этом и был весь смысл.

Вторая история была пострашнее. Мы ехали на позиции одной из штурмовых бригад. Дорога шла по открытой местности, и наш микроавтобус, щедро украшенный знаками Z и V, чувствовал себя очень одиноко. Небо было чистым, но ощущение грозы витало в воздухе.

Мы добрались до места – опорный пункт в бывшем санатории. Собрали бойцов человек сорок. Они только вернулись с задания, у многих еще не остыли глаза. Мы начали играть. Я выложился по полной, играл так, будто от этого зависела моя жизнь. Возможно, так оно и было.

Примерно на пятой песне, в самом залихватском гитарном соло, послышался противный, нарастающий гул. Знакомый и леденящий душу.

– Дрон! Ложись! – кто-то крикнул. Музыка оборвалась на полуслове. Бойцы отреагировали мгновенно, как одно целое, раскинувшись по земле. Мы, музыканты, застыли в столбняке. Витька рефлекторно прикрыл собой барабаны, словно они были его детищем.

Над нами, словно злой шмель, пролетел FPV-дрон и врезался в стену соседнего здания. Грохот, пыль, осколки засвистели над головами. Земля содрогнулась. Я прижался к своей гитаре, чувствуя, как дерево корпуса упирается в грудь. В ушах стояла оглушительная тишина, которую лишь подчеркивал звон после взрыва.

Через минуту, показавшуюся вечностью, командир поднялся, отряхнулся.

– Все живы? – окинул он взглядом притихших бойцов. – Ну, Фрэд, продолжайте. Вы нам все нервы расшатали своим соло, надо успокоить.

Я сглотнул комок в горле, проверил гитару – цела. Витька откашлялся от пыли и постучал палочками: «Раз-два-три-четыре!». И мы снова заиграли. Ту же самую песню. И в этот раз она звучала в десять раз злее, мощнее и пронзительнее. Мы играли не просто для них, мы играли назло всем дронам и обстрелам на свете. Это был наш с ними совместный акт сопротивления.

Концерты на передовой – это адреналин и постоянное напряжение. А вот выступления в тыловых подразделениях – госпиталях, штабах, ремонтных мастерских – это совсем другая история. Там боль другая, не такая острая, но более глубокая.

Мы играли в полевом госпитале. Зал был полон парней с перевязками, на костылях, в колясках. Воздух был густой от запахов медикаментов и боли. Я вышел к ним с одной акустической гитарой. Без усиления, без барабанов. Только я и шесть струн.

Я спел свою новую, еще сырую песню «Белый бинт». Говорил в ней о том, как больно видеть раны друзей, о тишине, которая наступает после боя, о надежде, которая живет даже в самом отчаянном положении. Я пел, глядя им в глаза, и видел, как у некоторых наворачиваются слезы. Один крепкий, как бык, сержант с гипсом по пояс, смотрел в пол и тихо кивал в такт.

После концерта ко мне подкатился на коляске парень, ему не было и двадцати. Он потерял ногу под Авдеевкой.

– Спасибо за песню, – сказал он. – Я… я тут думал, что все, жизнь кончена. А ты спел, и как-то… понял, что нет. Что жить надо. Просто по-другому.

В тот день я не зажигал. Я не заводил. Я лечил. И понял, что музыка может быть не только коктейлем Молотова, но и бальзамом. Саша потом сказал: «Вань, сегодня мы не рок-н-ролл играли, а душу лечили». И был прав.

Бывало и такое, что на концерте приходилось импровизировать буквально на ходу. Мы застряли в небольшом поселке, дорогу разбило, и дальше нас не пустили до утра. Разместили нас в подвале крепкого дома, где жили связисты.

Бойцы ждали, телефоны ловили изредка. Увидев нас с гитарами, обрадовались, как дети.

– Фрэд, давай что-нибудь, а то с ума сойти можно от этой тишины!

Электричества не было. Достали коптилки, «жучки» на аккумуляторах. Мы сели в кружок на ящиках. Я достал акустику, Витька нашел пластиковое ведро и сделал из него примитивную, но громкую перкуссию. Саша подключил бас к портативной колонке.

И мы начали играть. Все, что приходило в голову: от наших песен до старого военного «Темной ночи», которую мы переложили на рок-лады. Бойцы подхватывали,