Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Завел блокнот. На коленке, при свете фонарика, под грохот фронта:

«Ив. Петров. Оск рана плеча. Жгут. Морф. Эвак ночь 23.00». «Сид. Олег. Контузия. Ожог лица 1–2 ст. Эвак утром с колонной».

Каждая запись – жизнь. Отнятая у смерти? Или отсроченный приговор? Не знал. Но писал. Этот блокнот – моя святыня теперь. Свидетельство происходящих событий.

Через несколько дней боев в медпункт притащили начальника штаба – позывной «Есаул». Осколок в бедро. Стонал от боли, но сквозь зубы – сильный человек.

– Живаго! Быстро меня в строй! Штаб без меня не штаб, а бардак!

Обработал его, отправил в госпиталь. Но Есаул вернулся на позиции через неделю – кремень.

Легендарный командир с позывным «Кан», по имени Олег, был на позициях до конца. Но тоже без ранения и контузии не обошлось. Контузия страшная. Плюс осколок прилетел в голову. Осколок пробил каску и застрял под кожей. Реально каска спасла. Его втащили – шатается, глаза бессмысленные, речь – сплошная, несвязанная. У него же еще старый осколок в печени не извлеченный, а тут еще это… В общем, нужно срочно в госпиталь. Я стал настаивать на эвакуации, но Кан говорит:

– П-п-пое… п-поеду… т-только… к-когда… в-всех… т-трех…сотых… в-вывезешь!

Упрямство сквозило даже сквозь контузию. Он был прав. Настоящий командир. Побольше бы таких. Бои не стихали, раненые шли потоком. Мы обрабатывали их без сна и отдыха. Кан остался в подвале. Сидел в углу, трясясь, пытаясь что-то сказать. Это было невыносимо. Но эвакуироваться по-прежнему отказывался. И тут я вспомнил старый фронтовой метод. Нашел в развалинах обгоревший песенник. Подошел к Кану и говорю:

– Олег! Пой!

Он уставился на меня, как на сумасшедшего. Я, громко, нарочито бодро запел, смотря в песенник:

– Эх, дороги… Пыль да туман… Холода, тревоги, да степной бурьян!

Запел фальшиво, но громко. Олег мотал головой. Я от него не отставал. Взял его за плечи, тряхнул слегка пару раз.

– Давай! Вместе! Эх, доро-о-оги!..

Он мычал. Потом – еле слышное:

– П-п-пыль… д-да… т-туман…

На третий день наш подвал все время был с песней. Он уже пел строчку за строчкой. Голос окреп. Заикание почти ушло. Глаза прояснились.

Кан крепко сжал мою руку:

– Живаго… Говорю… Лучше… Спасибо тебе.

Соледар – это постоянный грохот. Артиллерия врага работала без остановки. То там, то здесь поднимались фонтаны земли и обломков. Особенно доставалось, когда подвозили провизию или эвакуировали раненых днем (если нужно было срочно).

Однажды, как раз во время разгрузки хлеба и банок с тушенкой, начались прилеты. Несколько снарядов разорвались рядом. Оглушительный грохот. Давление в ушах. Взрывная волна ударила в грудь, швырнула в угол окопа. Сверху рухнули бревна перекрытия. Тьма. Давящая тишина, потом – дикий звон в ушах. Пыль. Боль в боку. Боль в голове. Я выбрался. Вроде цел. Но правое ухо… Звон не проходил. Звуки доносились, как сквозь вату. Навсегда. Цена Соледара.

После нас бросили под Клещеевку. Другие развалины, но те же фронтовые проблемы. Медпункт в блиндаже. Холод, сырость. Раненые поступали с обморожениями, тяжелыми осколочными ранениями. Один парень, совсем юный, с раздробленной кистью руки. Глаза – полные слез.

– Док, я больше не смогу стрелять? Я же стрелок…

Я делал, что мог: обезболил, остановил кровь, наложил шину.

– Кость срастется, сынок. Главное – руку спасли. Будешь и стрелять, и девчонок обнимать.

Лгал? Надеялся. Его эвакуировали. Смог ли он сохранить руку? Не знаю. Не всегда победы видны сразу. Иногда это просто шанс, который ты дал другому хирургу в тылу, чтобы он смог помочь бойцу. Очень многим помогли на этом направлении. Живите, братья. Мы, медики, все сделаем для вас!

В настоящее время я – начальник медицинской службы батальона «Скалы». Не один в штате. Есть санинструкторы, фельдшер, оборудование получше. Но суть та же. Организация. Снабжение. Обучение молодых медиков: как правильно наложить жгут, как ввести морфин, как отличить шок от кровопотери. Как не сломаться. Как работать, когда руки трясутся от усталости и страха. Я все равно часто лично оказываю помощь бойцам. Потому что, когда раненый боец видит погоны подполковника, а не молоденького санинструктора, в его глазах появляется искра надежды.

Помню, как молодой боец с осколком в животе, хватаясь за мою руку:

– Док… Живаго?.. Слышал про вас… Я жить буду?..

Я, уверенно глядя в его испуганные глаза, уже готовя шприц с лекарством:

– Будешь, сынок. Держись. Скоро в госпиталь. Там тебя долечат.

Лгал ли я? Не знаю. Дать надежду – это тоже лечение.

«Живаго». Позывной стал именем. И обязательством – оправдывать его каждый день до конца военной операции, до самой Победы.

Я родом с Горного Алтая. Оттуда, где горы касаются неба, а воздух пьянит чистотой. У меня пятеро детей. Казачья кровь – это не просто слова. Это стержень. Упрямство. Чувство долга, вбитое с молоком матери. Иногда смотрю на этих молодых военных медиков – они быстрые, ловкие, знают новые препараты, стараются максимально помочь раненым бойцам. Но им не хватает той «советской» школы, где ресурсы были ограничены, а смекалка – безгранична. Где главное – решительность и холодная голова под огнем. Я учу их этому. Иногда жестко. Как-то говорю молодому санинструктору, небрежно наложившему повязку:

– Это что?! Ты ему ногу перевязываешь или… Переделать! Кровь сочится! Ты же ему вредишь!

Санинструктор обиженно:

– Да я старался…

– Стараться – мало! Думать надо! Видишь – края раны синие? Это венозное! Жгут не нужен был! Сними! Дави пальцем здесь! Видишь – остановилось? Учись, черт возьми! От твоей «старательности» человек ногу потерять может!

Они злятся иногда. Но потом подходят ко мне.

– Спасибо, Живаго. Теперь понял.

Это и есть мой фронт. Передать знание. Сохранить традицию. Чтобы медицинская система РККА 1941–1945 не умерла. Чтобы 75% бойцов возвращались в строй. Чтобы сберечь всех наших братьев.

В редкие минуты затишья, когда все раненые и больные обработаны, открываю тот самый, прожженный осколком, забрызганный кровью и грязью блокнот из-под Соледара. Листаю страницы. «Ив. Петров… эвак ночь» – выжил? «Сид. Олег… контузия» – вернулся? «Ранен командир штаба… осколок бедро» – получил свой орден. Заслужил.

Каждая запись – лицо. Глаза. Боль. И моя маленькая победа над смертью. Или поражение? Не всех удалось спасти. Тех, кого приносили уже «грузом 200»… Их лица тоже в памяти. Навсегда.

Мотивация у Живаго глубокая по своей сути. У него в действиях не просто патриотизм, а чувство отцовского долга, гипертрофированное уходом сыновей на фронт. Профессиональная идентичность как военного медика – его суть. Казачья честь и упрямство – преодоление всех «нет».

В моменты работы с ранеными у Живаго включается «режим врача». Эмоции отключаются. Руки работают сами. Это щит от ужаса, страха, жалости, который мог бы парализовать. Вся энергия страха, ярости, беспомощности направляется в действие – спасение жизней. Каждый спасенный – победа над хаосом военных действий. «Я не на штурм, я –