Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

сердце Максима заколотилось так, что он почувствовал его в висках. Рука сама потянулась к рычагу управления. «Готовьтесь, ребята, небольшой маневр», – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Вертолет резко клюнул носом и пошел на снижение, почти цепляя верхушки деревьев. «Макс, что ты делаешь? Ты сбился с курса! Высота критическая!» – голос Турсунова прозвучал резко, по-командирски. «Новый приказ, Хушбахт. Летим в Харьковскую область».

В наушниках повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тревожным писком локатора. «Это же Украина! Ты что, совсем спятил? Выводи машину на прежний курс! Немедленно!» – Никита уже отстегнул ремни, его лицо побелело.

«Ребята, слушайте меня! – закричал Максим, в отчаянии. – Мы летим сдаваться! У них гарантии! Деньги, новая жизнь для всех нас! Это наш шанс!»

«Ты предатель, Кузьминов! – прошипел Турсунов. – И ты хочешь сделать предателями нас? Я тебе не позволю!»

В этот момент вертолет рвануло – с земли открыли огонь. Пуля пробила обшивку, и острая боль пронзила ногу Максима.

«А-а-а! Ранен! Помогите!»

Но вместо помощи он увидел искаженное яростью лицо Кирьянова. Тот бросился на него, пытаясь вырвать штурвал.

«Я не дам тебе погубить нас, сука!» – рычал Никита. Турсунов тоже встал, пытаясь дотянуться до панели управления, чтобы включить систему аварийного оповещения.

Завязалась отчаянная, неистовая борьба в тесной кабине. Кузьминов, истекая кровью, одной рукой удерживал штурвал, другой отбивался от бортмеханика. «Успокойтесь! Я вас умоляю! Хорошие люди нас встретят! Все будет хорошо!» – его голос сорвался на визг.

Винтокрылая машина опасно закачалась, проносясь над садами приграничных сел.

Вертолет, почти падая, плюхнулся на поле под Харьковом. Смятую траву залило запахом горелого масла и пыли. Из-за деревни на всех скоростях неслись два внедорожника. Максим, теряя сознание от боли, увидел людей в камуфляже с желтыми повязками на рукавах.

«Слава Украине! Быстро сюда! Беги к нам!» – кричали они. Сердце Максима на мгновение екнуло от надежды. Получилось! Он смог!

В проеме виднелась не знакомая равнина, а незнакомые контуры аэродрома. В воздух ударил запах свежескошенной травы и пыли. Чужой запах.

Никита Кирьянов, бортовой техник, инстинктивно потянулся к инструментальному щитку, но его рука замерла в воздухе. Он увидел то, что уже понял Турсунов: по полю, пригибаясь, бежали несколько человек в камуфляже, непохожем на наш. В их движениях была жесткая, отработанная целеустремленность. Первым двинулся Турсунов. Он рванул к укладке с оружием. Его пальцы, привыкшие к точным навигационным приборам, уверенно сняли с предохранителя автомат. Резкий, металлический щелчок прозвучал как выстрел.

– Никита, прикрывай! На рубеж, к той посадке! – скомандовал он, указывая стволом на видневшуюся вдали полосу леса. Там будет шанс. Оттуда – до границы.

Выпрыгнув на землю, они попали в ад. Воздух разрезали первые очереди. Пули с противным свистом впивались в обшивку вертолета, звякали о стойки шасси. Они ответили короткими, точными очередями, отходя к укрытию за колесами. Глухой стук собственных сердец заглушал все остальные звуки.

Они бежали, пригибаясь, по мягкой пахоте. Каждая кочка казалась горой, каждый вздох обжигал легкие. За спиной кричали: «Сдавайся! Стой!». Свинцовый град вздымал землю у самых ног. Никита, техник, спасавший эту машину от поломок, теперь отстреливался от тех, кто в нее целился.

Хушбахт почувствовал тупой удар в плечо, будто его ударили кувалдой. Он споткнулся, но не упал. «Домой, – думал он, и в голове пронесся образ жены и сына. – Надо добраться домой». Никита, увидев раненого товарища, прикрыл его огнем, крича ему хрипло: «Давай, штурман, беги!» Они почти достигли кромки леса. Уже видны были стволы берез, уже казалось, что тень вот-вот укроет их. Это был последний рубеж.

Пуля настигла Хушбахта первой – точная, разрывная. Он рухнул на колени, потом навзничь, глядя в бездонное синее небо. Его автомат умолк.

Никита обернулся на хриплый звук. Увидел павшего друга. И его охватила не ярость, а холодная, всепоглощающая скорбь. Он встал во весь рост, больше не пытаясь укрыться. С яростью выпустил всю оставшуюся обойму в сторону преследователей – не чтобы убить, а чтобы высказать всё свое презрение. Ответная очередь была долгой и безжалостной.

Тишина, наступившая на поле, была оглушительной. Два русских офицера лежали в сотне метров от вертолета предателя, смотря в небо, которое они защищали. Они не сдались. Они отстреливались. Они пытались бежать домой, в Россию. И до последнего вздоха они оставались верны присяге.

Их смерть была не сломом, а последним, отчаянным актом сопротивления. Актом чести в бесчестной игре.

Тишина. Только ветер шумит в подсолнухах. И тихий стон Максима. К нему подошел высокий мужчина в форме ВСУ без знаков различия. «Капитан Кузьминов? Я – Магистр. Поздравляю. Операция “Синица” успешно завершена. Вы свободны».

Максим не слышал его. Он смотрел на две темные фигуры, лежащие в метре друг от друга в высокой траве. Он привел их сюда. Он подписал им смертный приговор. Полмиллиона долларов пахли кровью и порохом. Но было уже поздно.

«Они убиты», – бессмысленно прошептал Максим.

«Они сделали свой выбор, – холодно констатировал «Магистр». – Как и ты. Теперь позаботимся о тебе. Врача!»

Свобода обрела вкус меди и пепла.

Последующие месяцы стали для Максима сущим адом, замаскированным под триумф. Пресс-конференции, где он, бледный, под присмотром куратора из ГУР с позывным «Магистр», заученно повторял тезисы о «преступлении кремлевского режима». Съемки пропагандистского фильма «Сбитые летчики России», где он чувствовал себя актером в плохом спектакле. Ему выдали чемодан с деньгами. Пачка за пачкой, хрустящие стодолларовые купюры. Он пересчитал их в номере отеля – ровно пятьсот тысяч. Он должен был чувствовать эйфорию. Но он чувствовал лишь тошноту. Каждая купюра казалась ему окровавленной. Его кураторы из ГУР, сначала предупредительные, стали все более отстраненными и жесткими. Его «безопасный дом» больше походил на тюрьму с охраной, которая следила за каждым его шагом.

Однажды к нему привезли мать. Женщина, мечтавшая о «лучшей жизни» в Европе, выглядела постаревшей и напуганной. «Что мы наделали, Макс?» – шептала она, сжимая его руку так, что белели костяшки. – «Эти люди… они смотрят на нас как на вещи. Я видела их глаза. Они презирают нас».

«Мы начали новую жизнь, мама. Как ты и хотела. У нас есть деньги», – пытался он убедить ее и себя, но слова звучали фальшиво, как на той пресс-конференции.

«Деньги? – она горько усмехнулась. – За эти деньги мы продали всё. Родину. Честь. Память твоего отца. Твоих друзей…». Она замолчала. По российскому телевидению показывали сюжет: в Казани с воинскими почестями хоронили Хушбахта Турсунова. Плакала молодая женщина с двумя детьми. В Твери прощались с Никитой Кирьяновым. Его отец, седой как лунь мужчина, принимал из рук генерала орден Мужества. Генерал говорил о героизме, верности присяге и несгибаемой воле.

«Они – герои, – прошептал Максим сам себе, выключая телевизор. – А я… что я? А я – предатель. Обыкновенный, простой предатель».

«Магистр», навещая его для очередного инструктажа,