Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Авдеевка. До сих пор мороз по коже от этого слова. Первая задача – разведка боем у моста возле озера. Ночь была черной, беззвездной. Шли, почти не дыша, прислушиваясь к каждому шороху. Земля под ногами была мягкой, рыхлой.

– Стой! – вдруг резко прошипел Кречет, шедший впереди. – Что-то не то…

Щелчок. Тихий, зловещий, едва слышный. И сразу же – душераздирающий крик. Сердце упало в ботинки.

– Мины! Всем стоять! – заорал Медведь, но было поздно.

Тишину разорвали взрывы, свист осколков, матерные крики. «Санитары! Трехсотые!..» В свете ракет я увидел его – того самого щуплого учителя, Кречета. Он лежал, сжимая окровавленную ногу. И тут же вскочил на ноги, и к нему ринулся наш самый молодой, восемнадцатилетний Зуммер. Парень, которого все дразнили за зависимость от телефона.

– Ты что, придурок? Ложись! – закричал я ему.

– Не могу! Он же истечет! – его голос сорвался на визг.

Он наложил жгут, схватил Кречета за разгрузку и пополз назад, под шквальным огнем.

Мы прикрывали его, отстреливаясь. Пули щелкали по камням в сантиметрах от головы. Каждая секунда растягивалась в вечность. Но мы вытащили всех. Уже в укрытии, трясясь от адреналина, я смотрел на Зуммера. Он плакал, уткнувшись лицом в приклад автомата. Детство кончилось. Для всех нас.

Шестое февраля 2023 года. Мы шли с тяжелыми «Корнетами» на плечах, чтобы закрепиться на новой позиции. «Птичек» тогда было мало, мы к ним еще не привыкли. Внезапно над нами появилось тихое жужжание.

– Сброс! Ложись! – успел кто-то крикнуть.

Мир вздыбился. Грохот, земля с небом поменялись местами. Когда дым рассеялся, первое, что я услышал, был стон нашего пулеметчика, Кабана. Он остался на открытом месте, метрах в пятидесяти.

– Кабан, держись! – крикнул я.

Наступила звенящая тишина. Мы все поняли – враги ждут. Ждут, когда мы пойдем его спасать, чтобы скосить из пулемета всех разом.

– Так, слушай сюда! – Я ползком собрал ребят. – Кидаем ему веревку. Пусть зацепится за разгрузку. Будем тащить. Медведь, прикрой нас, как только начнут палить.

– Понял, – угрюмо кивнул тот.

Операция по спасению заняла десять часов. Десять часов адского, медленного ползка под постоянным обстрелом. Руки были стерты в кровь, спина ныла от нечеловеческого напряжения. Кабан стонал, но держался. Потом очередь из крупнокалиберного прошила воздух, и наш санитар, «Доктор», взвыл от боли.

«Трехсотый!» – констатировал Медведь. Теперь их было двое. Мы не остановились. Потом прилетела мина. Контузило еще одного. В голове звенело, в глазах плавали темные пятна. Мир становился жестче и угрюмее.

– Тащите первого! – прохрипел я. – Я останусь с Доктором!

Они поползли дальше. Я остался один с раненым товарищем. Над нами снова зажужжало. «Птичка». Следующие минуты стали сплошным кошмаром. Мины рвались так близко, что земля осыпалась за воротник. Я прижимался к Доктору, пытаясь своим телом прикрыть его от осколков.

– Брось меня, Хим… спасайся… – прошептал он.

– Молчи, – сквозь зубы процедил я. – Терпи – вместе уйдем.

Я думал о жене, о сыне. О тихих вечерах в Россоши. Эти мысли грели, давали силы ползти.

Мы вытащили их. Обоих. Ночью, в блиндаже, я не мог уснуть. Руки тряслись, перед глазами стояло лицо Доктора. Я не чувствовал себя героем. Я просто делал то, что должен был сделать. Иначе нельзя.

Позиция «Туман» была хуже предыдущей. Длинная, голая лесополоса без единого укрытия. Наши глаза – наблюдательный пост – был в четырехстах метрах от нас. Наблюдатели – трое ребят: Тигр, Рысь и юный боец Лис. Снайпер у противника был упертый, все держал под контролем. Как-то утром по рации пошел тревожный вызов:

– На нас накат. Их много! Зажимают с двух сторон! Патроны на исходе!

Голос Тигра был хриплым, сдавленным. Мы не могли помочь – простреливалось всё. Оставалось только слушать.

– Рысь, отходи на правый фланг! Лис, патроны! Быстро! – слышались отрывистые команды. Потом:

– Патроны кончились! Готовь «лепестки»! Встречаем гостей!

В эфире воцарилась мертвая тишина. Мы замерли, сжимая кулаки…

Они продержались двенадцать часов. Пришло подкрепление. Когда наша группа подошла, они сидели в окопе, обнявшись. Лис не мог даже поднести ко рту флягу – руки не слушались после заряжания патронов в магазин. Он почти плакал, уткнувшись в плечо Тигру. Они выжили. Чудом.

Конец марта, 2023 год. Авдеевка. Первая труба. Мало кто знает и слышал, что попытки прохода через трубу в Авдеевку предпринимались и раньше. Командование придумало отчаянный план. Пройти по трубе коллектора ливневки три километра в тыл врага. Диаметр: метр двадцать на метр сорок. Нечеловеческая затея. В моем взводе было двадцать человек. Впереди шел Медведь. Я замыкал. Уже через пятьсот метров стало нечем дышать. Воздух был спертым, пахло ржавчиной и тленом.

– Товарищ командир, я не могу… – донесся сдавленный голос спереди. – Темнота… меня жмет…

У одного из бойцов началась клаустрофобия. Его начало трясти, он забился в истерике, появилась паника.

– Успокой его. Заберите оружие, чтобы не дай бог не начал палить! – приказал я впереди идущему. – Дыши глубже, солдат! Дыши!

Мы тащили его на себе. Через час, от недостатка кислорода, люди начал засыпать на ходу, засыпая, биться головой о своды трубы. Я сам чувствовал, как сознание уплывает. Но. Мы вышли.

Три дня сидели под мостом, ждали команды. Мокрые, голодные. Нас обнаружили враги. Начался минометный обстрел.

– Отходим! – наконец пришел приказ из штаба. Мы отползли. Я смотрел на этих вымотанных, грязных, обессилевших людей. Не бойцы – тени. Мы были на грани. Полного физического и морального срыва. Когда поступил отбой, никто даже не обрадовался. Просто повернулись и пошли обратно.

Мой первый добровольческий контракт закончился. Я стоял на пороге части, глядя на уезжающую машину. Можно было вернуться к мирной жизни. К жене. К тишине. Но я видел глаза этих пацанов. Зуммера, который стал настоящим бойцом. Медведя, который под пулями был скалой. Я не мог их бросить. Я подписал новый контракт.

Теперь я был назначен начальником штаба штурмового батальона.

Соледар… Это слово стало синонимом кошмара. Мы заняли старый блиндаж. Картина была жуткой. На крыше и вокруг лежали горы тел наших двухсотых. Десять «двухсотых» прямо над нашими головами. В окопах – завалы из трупов. Еды не было. Воды не было. Караваны с провизией не прорывались – всех накрывало.

– Химик, я не могу больше, – подошел ко мне молодой боец, Студент. Его трясло. – Я их всех вижу… Они же смотрят (говоря о двухсотых) …

– Никуда они не смотрят, – грубо сказал я, но обнял его за плечи. – Держись. Иди, если сможешь, то поспи хотя бы час-два.

Некоторые психологически срывались. Кричали по ночам. Один парень просто встал и пошел в сторону противника, что-то бессвязно бормоча. Его еле удержали. Я видел, как на глазах рушится психика бойца. Я научился вычислять таких еще до боя. Человек внешне спокоен, но взгляд пустой, отрешенный. Он уже мысленно умер. И другие чувствовали это, начинали сторониться. Я таких старался