Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Второй штурм Авдеевки был совсем другим. Теперь я был по ту сторону планирования. Мы учились на своих ошибках. Подготовка была долгой, продуманной. Командование привлекло силы РЭБ.

Наш штурмовой отряд снова пошел по трубе. Куда же без нее. Но теперь мы знали, что делать. У бойцов были кислородные баллоны, средства связи. Наши вышли точно в запланированной точке. Подразделения РЭБ включили «глушилки». Город Авдеевка онемел и оглох. Ни раций, ни телефонов. Вражеские дроны падали, как мухи. Ослепленный и оглохший противник метался от одного укрытия к другому. А потом пошли мы. Здание за зданием, этаж за этажом. Это была уже не мясорубка, а сложная хирургическая работа. Я руководил своими из КП, сердце замирало при каждом докладе. Но мы делали это. Мы брали свой город обратно. Ценой невероятных усилий, но брали. И взяли!

Самое страшное на войне – это не бой. Бой – это адреналин, ярость, инстинкт выживания. Самое страшное – это тишина после. И необходимость выносить погибших.

Раньше мы шли за «двухсотыми» вчетвером. Часто бывало: идешь за одним, а возвращаешься с еще одним «двухсотым» и тремя «трехсотыми». Я приказал прекратить эту практику. Мы стали ждать «окон» – дождя, тумана, сильного ветра. Тогда можно было начинать эвакуацию.

Однажды мы пятнадцать дней копали тоннель к позиции, где погибло много наших бойцов. Копали молча, под обстрелами. Прокопали. Вынесли около двухсот тел. Двести жизней. Двести семей. Я смотрел на эти ряды и понимал, что несу за них ответственность. Теперь всю жизнь.

Сейчас, в 2024 году, я служу в Добровольческом корпусе Вооруженных сил Российской Федерации. В военно-политическом отделе. Моя новая война – это телефонные звонки. Берешь трубку. В списке перед тобой – имя, фамилия, дата рождения. И дата гибели.

– Алло! Здравствуйте. Говорит представитель Минобороны… Это касается вашего сына, Алексея…

С той стороны – либо ледяная тишина, либо душераздирающий крик. Часто слышу: «Вы ошиблись! Это не он! Немедленно его найдите! Эвакуируйте!» Я не перебиваю. Я даю высказаться. Потом начинаю. Тихо. Спокойно. Я говорю, что их сын был героем. Что он не страдал. Что мы сделали все возможное. Я не вру. Я просто выбираю и подбираю слова. Это моя искупительная жертва. Мой долг перед теми, кто не вернулся и никогда не вернется.

Скоро сюда, на СВО, приедет моя жена. Она медик с большим опытом и будет законтрактована в госпиталь… Младший сын дома. Старший сын в настоящее время воюет на СВО в разведке. Каждый день я жду его сообщения. Коротко: «Все норм, отец». И каждый день, не получая его, замираю от ужаса. Но я не показываю вида. Я должен быть скалой. Для всех.

Моя война еще не закончилась. Она из окопов перешла в кабинет, в телефоны, в души тех, кто остался ждать. Это другая война. Не менее тяжелая.

Но я уверен – мы победим!

На основе данного рассказа хотелось бы провести психологический анализ личности Химика, который заслуживает того, чтобы о нем написать рассказ. Итак…

Решение Химика пойти добровольцем, минуя официальную мобилизацию, свидетельствует не об импульсивности, а о глубоко осознанном и взвешенном поступке. Он не поддался пассивности или чувству обиды («меня не взяли»), а взял ответственность за свою судьбу и долг в свои руки. Это признак зрелой, сформировавшейся личности.

Феноменальная стрессоустойчивость и адаптивность. Возраст (45 лет) в его случае стал преимуществом, а не недостатком. Его психика оказалась более гибкой и устойчивой, чем у многих молодых бойцов.

Развито эмоциональное мышление и эмпатия. Химик – не бесчувственный солдат. Он переживает страх, боль, усталость. Но ключевое его качество – способность управлять своими эмоциями ради помощи другим. Его решение остаться с раненым («молчи, вместе уйдем») и его ночные размышления показывают глубокую эмоциональную включенность и сопереживание. Он не обесчеловечился на войне, что является крайне важным для сохранения психического здоровья.

«Химик» представляет собой образ «мудрого воина». Его сила – не в безрассудной храбрости, а в сплаве жизненного опыта, эмоционального интеллекта, глубокой эмпатии и непоколебимого чувства долга. Его поступки правильны не только с тактической, но и с глубокой человеческой точки зрения. Он является психологическим стержнем для своего подразделения, выполняя не только боевые, но и важнейшие психотерапевтические функции: поддержка, предупреждение паники, работа с горем и утратой. Его личность – ключевой ресурс для выживания и сохранения человечности в немыслимых условиях войны.

Штаны для Часова Яра

Штаны. Птица в клетке. Охота за тенью. Чужая птица. Глаза с неба. Огневой вал. Решение Театра

В период моей командировки в 98-ю гвардейскую воздушно-десантную Свирскую Краснознамённую орденов Кутузова и Александра Невского дивизию мне довелось побывать в разведывательном подразделении, которое на ежедневной основе использует беспилотные летательные аппараты для установления вражеских позиций, техники и личного состава противника.

Я был удивлен уровню подготовки и мастерству бойцов-операторов беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) и командиров, которые организовали высокий уровень разведки с использованием дронов.

Мне удалось пообщаться со многими бойцами. Истории были одна интереснее другой. Особо мне понравилась история, которую мне рассказал командир одного из направлений, с большим опытом организации применения БПЛА в разведывательных целях. Зовут его Степан, 29 лет, родом из Астрахани. Кадровый офицер. На СВО с самого первого дня. Позывной «Театр» Степан взял себе сам, так как в детстве и юности любил устраивать дома театральные представления и разные артистические сценки и номера. Театр рассказал мне несколько интересных историй, произошедших во время выполнения боевого задания.

Одну из них я решил поведать в книге.

Осень 23-го вросла в сапоги мерзлой, тягучей грязью, от которой ноги гудели даже в короткие минуты отдыха. Воздух был насыщен влагой, запахом гари и разложившейся листвы. Небо – низкое, свинцовое, нависавшее над Часовым Яром как приговор. Мы называли это место «Штанами»: две длинные изуродованные посадки, расходившиеся от водохранилища, чтобы потом сомкнуться в «треугольник» – проклятый клочок земли, за который шла вся возня.

Это был бугор, перепаханный артиллерией до состояния лунного пейзажа. Ни деревца целого, одни щепки и воронки, заполненные мутной водой. Пять километров от наших позиций до этого треугольника могли превратиться в суточный маршрут смерти. Каждый подступ простреливался, каждый кустик, под которым можно было укрыться, давно снесло. Сверху за всем этим зорко следили глаза вражеских БПЛА.

Я офицер, десантник 98-й дивизии ВДВ, мой позывной «Театр», командир группы спецназа 98-й дивизии ВДВ, смотрел в бинокль на эту прелесть. Моя группа – четверо ребят, позывные: «Колдун», «Веселый», «Гром» и «Тень» – молча бороздили дронами небо вокруг, экономя силы. Мы были второй, малой группой. Где-то там, впереди, в этих самых «Штанах», первая