Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

том, что мы делаем здесь одно общее дело. Чтобы они, такие, как мой сын, могли спокойно учиться, мечтать, творить. Чтобы художников больше не разгоняли тракторами.

Прошла неделя. Жизнь на полигоне вошла в привычную колею: подъем, завтрак, обед, ужин. Но в воздухе витало предчувствие чего-то большого. Готовилось наступление.

Мы с Барменом работали почти без отдыха, зная, что бойцам перед делом нужна не просто еда, а настоящая поддержка, кусок дома, вложенный в котелок. Мы пекли дополнительный хлеб, варили мясо покрепче, заваривали чай с травами, которые Сергей умудрился найти в окрестностях.

В ночь перед выдвижением я не мог уснуть. Достал блокнот и при свете фонарика начал рисовать. Я рисовал не степь и не портреты. Я рисовал нас всех: бойцов, командиров, себя у плиты, Сергея с автоматом в руках. Рисовал наше братство. Рисовал ту тихую, спокойную жизнь, за которую мы все здесь сражаемся.

Утром, когда колонна уходила, мы с Сергеем вынесли им термосы с чаем и свежие лепешки.

– Возвращайтесь, – сказал я, глядя в глаза каждому. – Обед будет ждать.

Сейчас тихо. Колонна ушла, и на полигоне остались только мы. Я стою у своей плиты, проверяю, хорошо ли закрыта труба. Сергей нарезает овощи для супа на вечер. На случай, если они вернутся раньше.

– Сотник, а ведь мы правильно сделали, что остались, – говорит он без всякого повода.

– Знаешь, Бармен, – отвечаю я, глядя на дымку над горизонтом. – Я всегда думал, что творчество – это только кисть и холст. А оказалось, что оно может быть и в этом котле. В этой каше. В этом куске хлеба для уставшего солдата. Мы здесь не просто кормим. Мы творим маленькое чудо. Мы напоминаем им, за что они дерутся.

Я достаю из кармана тот ночной рисунок. Смотрю на него. Да, мы повара. Но мы и солдаты. Мы художники своей судьбы. И наш главный шедевр – это Победа. Ради нее мы здесь. Ради нее я, Сотник, пятьдесят трех лет от роду, стою у плиты на Донбассе. И никуда не уйду, пока дело не будет сделано.

От автора

История Ивана «Сотника» – это глубокое исследование трансформации личности в экстремальных условиях. В его лице мы видим синтез, казалось бы, несовместимых начал: творческой, тонкой души художника и железной воли воина-защитника.

Иван нашел свой, уникальный путь служения. Он не пошел в штурмовые группы, но его вклад в Победу не менее важен. Через свой труд, через пищу он дает бойцам не просто калории, а ощущение дома, стабильности, заботы. Это психологическая опора, без которой любая армия теряет дух. Его творчество (рисование) трансформировалось из эскапистского занятия в инструмент осмысления и фиксации переживаний, что является здоровым механизмом психологической адаптации.

В 53 года Сотник, естественно, играет роль «отца» для молодых бойцов и «старшего брата» для бойцов зрелых лет. Его возраст, опыт и спокойствие становятся источником уверенности для окружающих. Он не просто кормит, он дает моральную поддержку, его простое «держись, сынок» обладает огромной терапевтической силой.

Творчество как опора. В самых жестоких обстоятельствах душа ищет выход. Для Ивана этим выходом остается рисование. Это его способ остаться собой, Иваном из Чувашии, а не только «Сотником». Это практика самосохранения, предотвращающая профессиональное выгорание и моральную травму. Он не воюет с миром, он продолжает его творить, пусть и на клочке бумаги.

В итоге, портрет Сотника – это портрет цельного человека, нашедшего в водовороте фронта свой стержень, свое призвание и своих братьев. Его сила – в гармонии созидания и разрушения, которую он несет в себе и которая делает его не просто поваром, а настоящим воином духа.

Утро под Суджей

Обыденность и тревога. Первые признаки. Нарастание хаоса. Выбор. Исход.

В мае 2025 года в Луганске, во время одного из мероприятий, я беседовал с одним из контрактников, с позывным «Семён». Зовут его Сергей, 23 года, родом он из Тульской области. В момент прорыва ВСУ в Курскую область Семён находился в рядах вооруженных сил на срочной службе. Четыре месяца назад подписал контракт. Я попросил его рассказать о том, как все начиналось в момент захода ВСУ на нашу территорию.

Рассказ бойца с позывным «Семён»

Пыль. Она везде. В нос забивается, на зубах скрипит, на потной шее лепится. Я рядовой Игорь Семёнов – солдат срочной службы. Наша часть находится недалеко от города Суджа Курской области. Мы, тыловики, занимаемся обеспечением и снабжением войск нашего округа. Мы с Дотиком таскаем эти проклятые ящики с патронами в хранилище уже третий час. Солнце палит нещадно, даже тень от казармы не спасает. Рутина. Однообразная, выматывающая, знакомая до тошноты. Дотик поставил свой ящик, выпрямился, потер поясницу. Лицо красное, пот стекает ручейками.

– Ну что, Семён, – выдохнул он, тяжело дыша. – Долго еще этот цирк? У меня сегодня дочка на утреннике, хотел онлайн посмотреть. Костюм зайчика с женой подбирали, стихи учили, по телефону. Пропущу ведь.

Я лишь хмыкнул, швырнув свой ящик на стеллаж. Звук гулко отдался в бетонных стенах.

– До победного таскаем, до победного.

У всех свои планы, но работу сделать нужно. Его озабоченность – такая простая, человеческая – почему-то лишь усилила ту глухую, непонятную тревогу, что клубилась у меня под ложечкой с самого вечера. Как будто эта привычная рутина – тонкая пленка, вот-вот готовая лопнуть.

Позже, когда мы уже мылись у колонки, мимо прошел старшина Синицын. Обычно он проходил, не глядя, погруженный в свои бумаги или мысли. Но тут остановился. Присмотрелся ко мне. Его взгляд – острый, как шило.

– Семёнов, – произнес он негромко. – Ты сегодня особенно бледный. Небось опять ночами не спишь? Нервы шалят?

Я пожал плечами, стараясь казаться спокойным, вытирая лицо грязным рукавом гимнастерки.

– Да так, старшина, мелкие проблемы, домашние.

Ложь далась легко. Какие дома проблемы, когда мысли только здесь, в этой пыли и предчувствии?

– Мелкие? – Синицын прищурился, его лицо стало непроницаемой маской. Он наклонился чуть ближе, понизив голос. – Говорят, в штабе сегодня весь день как на иголках. Телефоны трещат без передышки. Держи ухо востро, боец. Не до сна сейчас.

Он кивнул и пошел дальше, оставив меня стоять под ледяным душем его слов. Предчувствие, уже не тревожное, а леденящее душу, сжало горло. Что-то назревало. Что-то большое и плохое.

Вечером тревога материализовалась. Сначала – внезапный отбой. Потом – гул моторов где-то за периметром, не вписывающийся в расписание. А потом в курилке перед отбоем Колян, обычно невозмутимый, зашипел, озираясь:

– Вы слышали? Весь третий взвод срочно подняли по тревоге ночью! Буквально час назад! С полной выкладкой!

Я почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине.

– И куда? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, затягиваясь дымом. – Учения внеплановые?

Колян нервно стряхнул пепел.

– Черт его знает! Говорят, к самой границе рванули. А учения вроде не планировали… Никаких сводок не