Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Он сунул ключи мне в руки. Я вскочил в кабину. Грязное лобовое стекло, потрескавшаяся панель. Вставляю ключ. Рука трясется. Поворачиваю. Щелк-щелк-щелк. Мертво. Аккумулятор.

– Нет! – вырвалось у Дотика.

– Толкать! – заорал Колян, уже упираясь плечом в задний бампер. – Быстро!

Мы с Дотиком присоединились. «Раз-два-тащи!» Металл калитки согнулся, щель расширилась. Что-то темное просунулось внутрь.

– Еще раз! Рывком! – Мы напряглись из последних сил. «Буханка» дрогнула, тронулась с места. Я внутри, ключ на стартере.

– Сцепление! – крикнул Колян.

Я выжал. Колеса проворачивались. Снаружи – скрежет, крики. Еще одно существо протиснулось в щель.

– Тащи! – мы рванули. Машина качнулась. Я отпустил сцепление, повернул ключ до упора.

Мотор… кашлянул… чихнул… и с ревом ожил! Белый дым повалил из выхлопной трубы.

– Завелась! – завопил Дотик.

– Двери! Закрывайся! – Колян уже вскакивал в кузов через заднюю дверь. Я дернул ручку своей – она захлопнулась. Дотик вскочил рядом. Я включил первую передачу. Газ в пол.

«Буханка» дернулась вперед, прямо на огромные, закрытые ворота ангара.

– Что ты делаешь?! – заорал Дотик.

– Некогда объезжать! Держись! – я вжал голову в плечи.

Удар! Дерево и металл ворот взлетели щепками. Мы вырвались на ослепительный дневной свет, оставляя за спиной ангар и выбегающих из него преследователей.

Мы мчались по разбитой дороге, ведущей от части к шоссе. Мотор «буханки» ревел, как раненый зверь, корпус скрипел на ухабах. Дотик, весь в копоти и чужой крови, сидел рядом, бессвязно бормоча, глядя в лобовое стекло, но не видя ничего:

– Проехали… Господи… проехали… Ангел-хранитель… Дочка…

Колян стоял в проеме между кабиной и кузовом, держась за поручни. Он молча смотрел назад, на клубы черного дыма, поднимавшиеся над нашей частью. Его лицо было мокрым – то ли от пота, то ли от слез, стекающих по грязным щекам. Он не вытирал их.

Я сжимал руль до побеления костяшек. Перед глазами стояло лицо Зайцева – спокойное, решительное, когда он сказал: «Поехали!» И черная воронка. Пустота. Больше слов не было. Только ком в горле и рев мотора, уносящего нас прочь от ада.

На шоссе нас остановил блокпост. Наши. Камуфляж, напряженные лица, автоматы наготове. Когда мы, пошатываясь, вылезли из убитой «буханки», нас окружили. Взгляды – смесь недоверия, ужаса и жалости. К нам подошел фельдшер с санитарной сумкой. Он молча осмотрел Дотика, у которого была рваная рана на плече. Потом перевел взгляд на меня, на мою окровавленную руку (я даже не помнил, когда поранился).

– Кто еще? – спросил он тихо, показывая жестом, чтобы я сел на откидную лавку у БТРа. – Из ваших?

Я покачал головой. Ком в горле мешал говорить.

– Только… только мы трое… – выдавил я, глотая слезы бессильной ярости и горя. – Из нашего взвода… Лейтенант Зайцев… остались там… Всю часть…

Рука фельдшера, накладывающая повязку на мою руку, на мгновение замерла. Он взглянул мне в глаза. В его взгляде не было паники, только глубокая усталость и понимание. Понял. Он туже затянул бинт.

– Держись, солдат. Держись…

Прошел месяц. Неделю в госпитале. Потом – бесконечные допросы, отчеты, комиссии. Рассказывали одно и то же. Снова и снова. Про тени. Про хаос. Про Зайцева. Про «буханку». Нам не очень верили. Или не хотели верить. Списали на «массовую галлюцинацию вследствие применения противником неизвестного психотропного оружия». Часть расформировали. Оставшихся – раскидали.

Мы с Дотиком и Коляном оказались в одной части, недалеко от Курска. Нас готовили не то к увольнению, не то опять к переводу в другое подразделение. На столе в солдатской столовой – та же серая каша, тот же компот. Мы сидели втроем, как тогда в курилке, но пропасть между нами была шире ангара.

Дотик ковырял вилкой безвкусную картошку. Он выглядел постаревшим на десять лет.

– Жене сказал… – начал он тихо, не глядя ни на кого. – Что учения были… ну, очень жесткие. Что попали в засаду условного противника. Потеряли ребят. Она… она плакала. Но поверила.

Колян хмыкнул. Звук был сухим, безжизненным. Он отодвинул тарелку.

– А я маме – что упал с грузовика во время марш-броска. Руку сломал, контузило. Легче так. Чем правду…

Я молчал. Смотрел на свои руки. На них больше не было крови, но ощущение липкой гари не проходило. Как объяснить эту пустоту внутри? Этот ледяной осколок, застрявший в груди? Как рассказать про Зайцева? Про его последний взгляд? Про то, что мы оставили там?

– Да… – наконец пробормотал я, поднимая глаза на своих товарищей по несчастью. Их глаза были пусты.

Накануне перевода меня вызвали к начальнику части. Полковник, чужой, с гладко выбритым лицом и холодными глазами, сидел за столом. Перед ним – папка с моим именем.

– Рядовой Семёнов, – начал он без предисловий, перелистывая бумаги. – Ваше заключение. По результатам расследования и показаний. Вы проявили инициативу в критической ситуации. Сохранили жизни двух сослуживцев. Вывели их из зоны поражения. Действовали в соответствии с… экстраординарными обстоятельствами. – Он отложил папку, посмотрел на меня. – Рекомендованы к награде. Медаль «За отвагу». Поздравляю. Есть вопросы?

Я посмотрел в окно его кабинета. Там была обычная армейская жизнь: строят роту, едет грузовик, солдат подметает плац. Все чисто, упорядоченно. Без черных теней. Без воронок. Без Зайцева. Я перевел взгляд на полковника. Его лицо было ожидающим, но совершенно пустым. Он не видел. Он не знал. Он не мог понять. Никто из них не мог.

– Нет, товарищ полковник, – сказал я ровным, бесцветным голосом. – Вопросов нет.

Какой смысл спрашивать о том, что навсегда осталось там, в осколках обыкновенности, и что мы, выжившие, теперь носили внутри? Медаль? Она была лишь тяжелым куском металла на груди, под которым навсегда поселилась тишина после того последнего, оборванного приказа по рации и гулкой пустоты на месте друга.

В 2025 году я подписал контракт и теперь воюю в Херсонской области.

Действия рядового Семёна в критической ситуации следует оценивать, как образцовые и исключительно верные, особенно для бойца срочной службы, не имеющего опыта полноценных боевых действий. Его поведение прошло все стадии кризиса и завершилось принятием единственно верного решения.

Сергей, в отличие от многих, ощутил надвигающуюся угрозу. Его тревога была не слабостью, а признаком высокой ситуационной осознанности. Он не поддался панике при первых признаках хаоса, что позволило ему сохранить ясность мышления.

В момент первого столкновения, когда группа оказалась без командира, Семён не растерялся. Он взял на себя командование, подавил панику и организовал оборону. После гибели лейтенанта Зайцева и потери связи Семён верно оценил обстановку как безнадежную. Продолжение обороны на позиции вело к неминуемой гибели всей группы. В этой ситуации он проявил инициативу и находчивость, вспомнив о старой машине. Его план был рискованным, но это был шанс на спасение. Важно, что он не принял решение в одиночку, а, будучи лидером, предложил его товарищам и получил их согласие, сохранив групповую сплоченность.

Во время прорыва к ангару