Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

испещрённая пометками, рация хрипела отрывистыми докладами. Я вошёл, стряхнув с плащ-палатки налипший мокрый снег.

– Опять на передовую? – Симонов даже не поднял головы, продолжая водить пальцем по карте боевых действий.

– Да. Хочу написать про ребят из 3-й роты. Они же уже месяц без ротации.

Он наконец посмотрел на меня. Глаза усталые, но цепкие.

– Ты понимаешь, что сейчас там не просто «горячо», а пекло? Вчера легион БПЛА отражали, сегодня у них миномётный налёт.

– Понимаю. Но если не я, то кто?

Он затянулся, выпустил дым, потом резко потушил окурок.

– Ладно. Только если скажут «ложись» – не геройствуй с камерой и блокнотом своим.

Я кивнул. Страх был, но странный – не парализующий, а скорее фоновый, как лёгкий ток в мышцах. Я знал, что завтра иду в опасное место, но мысль о том, что я должен рассказать правду, перевешивала.

Броня БТР–82А гремела по разбитой дороге. Водитель, сержант с позывным «Гроза», ругался сквозь зубы:

– Опять воронки… Держись, журналист, сейчас тряханёт!

Я вцепился в поручень.

В кузове кроме меня трое разведчиков. Один, молодой парень лет двадцати с перевязанной рукой, нервно щёлкал затвором АК–12.

– Первый раз на передовую? – спросил я.

– Второй, – он усмехнулся. – В первый раз вот привезли, – и показал перебинтованную по локоть руку.

Жужжание появилось внезапно.

– Дрон! – рявкнул Гроза.

БТР резко затормозил. Мы высыпали из люка, бросились в придорожный кювет. Я прижался к мокрой земле, чувствуя, как сердце колотится где-то внутри, в горле пересохло. Над нами пролетел FPV-дрон, но, не найдя цели, ушёл дальше.

– В этот раз пронесло, – прошептал разведчик. – Не всегда так.

Адреналин ударил так, что мир на секунду стал чётким до боли. Но странно – я не думал о смерти. Мозг работал на автомате, как учил Богданыч на полигоне в «Скалах»: «Ложись, прижимайся, не двигайся».

Передовая встретила нас грязью и запахом гари. Окопы, укреплённые мешками с песком, бойцы в промокших камуфляжах.

– Пресса? – хрипло спросил пулемётчик, сидевший у «Утёса».

– Да. Хочу написать про вас, как вы здесь на передовой.

– Пиши, – он хмыкнул. – Сидим, мокнем, ждём, когда прилетит. Героизм…

Но потом разговорились. Бойцы рассказали про ночные вылазки, про то, как неделями не спят…

И вдруг – резкая очередь.

– Укропская ДРГ! Оружие к бою!

Я прижался к стенке окопа. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно.

– Их трое! Левее кустов! – крикнул кто-то.

Пули свистели над головой. Один из наших бросил гранату – грохот, крики.

Я поднял камеру, но тут же получил удар плечом:

– Ты че, дятел?! Ложись!

Я рухнул в грязь. Над нами просвистела очередь.

Бой длился недолго. Двух диверсантов задвухсотили, третий скрылся.

– Ну что, журналист, – ухмыльнулся пулемётчик, – теперь есть о чём написать?

Мы добирались до ротного опорного пункта три часа, петляя по заросшим кустарником траншеям. «Тихий участок», как его называли, оказался всем чем угодно, только не тихим. Каждые двадцать минут – минометный налет, между ними – постоянные выстрелы снайперов.

– Здесь как на пороховой бочке, – проворчал проводник, сержант с позывным «Кедр».

– Вчера двоих ребят снайпер снял. Иди только там, где скажу.

Первое, что я увидел, подойдя к позициям – бойца, методично замазывающего серой глиной блестящие элементы на своем снаряжении.

– Блестящее бликует – снайпер бьет, – объяснил он, не поднимая головы. – Ты тот журналист? Сейчас как раз затишье, можешь поговорить с ребятами.

Странное чувство – находиться в месте, где каждый неверный шаг может стать последним. Тело постоянно напряжено, мышцы скованны, но разум анализирует все вокруг с холодной четкостью. Это не страх, а какое-то обостренное состояние сознания.

В полуразрушенном блиндаже собрались пятеро бойцов. Самому старшему – не больше тридцати.

– Рассказывайте, – попросил я, включая диктофон.

– Да что рассказывать-то? – хрипло засмеялся боец с перевязанной головой. – Сидим тут как на ладони. Вчера дрон-камикадзе в соседний окоп залетел – двоих убило, одного покалечило.

Младший сержант, представившийся как «Лист», молча достал из кармана помятое фото.

– Это наш комвзвода. Два дня назад пошел проверить посты – снайпер в голову.

Внезапно раздался оглушительный взрыв. Земля содрогнулась, с потолка посыпалась грязь.

– Мины! Все по местам! – крикнул кто-то снаружи.

Я инстинктивно пригнулся, но Лист лишь вздохнул:

– Обычное дело. Сейчас отстреляются и успокоятся. Так, о чем я… Да, о комвзвода…

Темнота на передовой – это не просто отсутствие света. Это живая, плотная материя, которая давит на глаза, заставляет вслушиваться в каждый шорох. Я сидел в блиндаже с бойцами 3-й роты. В свете коптилки их лица казались измождёнными, но глаза светились – смесь усталости и решимости.

– Завтра пойдём вперёд, – тихо сказал командир взвода, которого все звали Батя. – Разведка доложила, что «укропы» подтянули резервы.

Один из солдат, молоденький паренёк из Воркуты, нервно перебирал пальцами по прикладу автомата.

– Ты как, Сашка, готов? – спросил его Батя.

– Да нормально… – парень попытался улыбнуться, но губы дрожали от холода.

Я достал фляжку.

– Выпей, теплее станет. Шиповник.

Он глотнул, скривился, но глаза стали чуть спокойнее.

Утро началось с нашей артподготовки. Земля дрожала, небо почернело от дыма. Мы ждали сигнала.

– Пошли!

Мы рванули вперёд. Пули свистели над головой. Кто-то крикнул:

– У нас трехсотый! – но останавливаться было нельзя.

Вдруг рядом разорвалась граната. Меня оглушило, в ушах звенело. Кто-то схватил меня за броник и потащил в воронку.

– Ты че, корреспондент, с ума сошёл?! – Это был Гроза. Его лицо было в грязи, но глаза горели яростью. Я попытался что-то сказать, но голос не слушался. – Сиди тут и не высовывайся! – Он рванул дальше.

Мы отбили позицию. Потери были, но задание выполнили. Сашка, тот паренёк из Воркуты, сидел на бруствере, курил, руки дрожали.

– Первый раз в настоящем бою? – спросил я.

– Да… – он сделал затяжку. – Не думал, что будет так страшно.

– Никто не думал.

Он посмотрел на меня:

– А ты как?

– Я просто пишу. А вы – герои.

Он фыркнул:

– Какие там герои… Просто делаем, что должны.

Возвращаться пришлось пешком – БТР подорвался на мине. Шли по старой дренажной канаве, прячась от дронов.

– Тихо, – прошептал Гроза. – Слышишь?.. – Жужжание. Где-то близко. – Бежим!..

Мы рванули к развалинам фермы. Дрон заметил нас – пронзительный визг, взрыв в двадцати метрах.

– Живы?

– Живы…

Следующим утром меня отправили в тыл – материал нужно было сдать. По дороге мы снова попали под обстрел.

– Дрон! – крикнул водитель.

Машина рванула в сторону, но взрыв всё равно накрыл нас.

Очнулся я в госпитале. Врач сказал, что легко отделался – сотрясение и осколок в руке.

– Тебе повезло, – сказал он.

– Да… – Я посмотрел в окно. Там шёл снег.

Через неделю я вернулся к своим. Командир посмотрел на мои швы и повязку.

– Ну что, снова геройствовал?

– Нет. Просто работал.

Я сел за компьютер. Перед глазами стояли их лица – Батя, Гроза, Сашка…

Я начал печатать. Потому что кто-то должен рассказать про подвиги наших ребят.

От автора

Страх в бою – это не ужас, а холодная концентрация. Но потом, когда всё заканчивается, ноги подкашиваются, и хочется просто сесть и молчать.

Поразительно, как быстро человек привыкает к смертельной опасности. Первый взрыв парализует ужасом. Пятый – лишь заставляет на мгновение прервать разговор. Но это не бесстрашие – это защитная