Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Дальше – работа. Около ста боевых выездов. Каждый – это расчеты, нервное ожидание данных от авиаразведки (без дрона мы были слепы), выстрел в никуда и надежда. Голос с неба: «Попадание… Уничтожена БМП… Рассеяна группа пехоты…» В журнале копились подтвержденные цифры: более двухсот солдат противника, техника, опорные пункты. Цифры, за которыми я уже боялся видеть лица. Командир роты хлопал меня по плечу:

– Молодец, Токарь! Рапорт на медаль «За отвагу» ушел.

«За Отвагу»… Это казалось чем-то нереальным, из другой жизни. Здесь, в Кременной, реальностью был износ. Наши танки, работавшие на износ и принимающие на себя вражеские снаряды и мины, ломались один за другим. Мы чинили их чем могли, но через несколько дней они снова вставали. К середине декабря из десяти штатных машин в роте «на ходу» была лишь одна. Мы делали по три-четыре выезда в день на одной-двух машинах. Экипажи валились с ног, но, когда пехота просила помощи, выезжали «до последнего снаряда».

Я обучал новичков. Сидели в холодном блиндаже, при свете фонарика:

– Запоминайте: шаг расчета такой… Вот шаблон, я его сам рисовал, ускоряет работу в разы…

Я видел в их глазах тот же огонек, что загорелся когда-то во мне. Это давало силы.

Но и противник не дремал. Появились «глушилки» GPS, лишавшие нас точных координат. Активизировался их «зоопарк» или аналоги – системы артиллерийской разведки. Теперь после третьего-четвертого нашего выстрела с ЗОП на голову часто сыпались ответные мины или снаряды. Война превращалась в дуэль умов и технологий. Мы придумывали новые точки для стрельбы, уходили сразу после залпа. Адреналин этой погони был другим – холодным, интеллектуальным, но от этого не менее смертельным.

Пятнадцатого декабря я убывал из части. Прощальный взгляд на стоянку: одна-единственная, исчерченная, помятая «семьдесятдвушка», вокруг которой копошились уставшие, но не сломленные ребята. Моя рота. Я оставлял им свои методики, свой журнал, свою веру в то, что точный расчет и выучка важнее слепой ярости.

История, продиктованная Алексеем, это не просто хроника событий. Это уникальный психологический документ, демонстрирующий механизмы адаптации сознания к экстремальным условиям современной войны.

Центральный психологический феномен здесь – добровольный и стремительный уход в сверхсложную интеллектуальную деятельность. Столкнувшись с хаосом, ужасом и абсурдом фронтовой реальности (монотонное ожидание на посту, прямая конфронтация), психика Алексея инстинктивно нашла «убежище в сложности».

Освоение стрельбы с закрытых огневых позиций (ЗОП) – это не просто получение нового навыка. Это создание целой параллельной реальности, где правят законы математики, баллистики и строгого порядка. В этой реальности нет места панике или эмоциям; есть расчет, проверка, результат.

Создание журналов боевых выездов – это не столько дисциплинарная инициатива, сколько глубоко личный, экзистенциальный жест. В условиях тотальной непредсказуемости, где жизнь зависит от случайного снаряда или поломки техники, человек пытается вновь обрести иллюзию контроля. Записывая координаты, расчеты, результаты, Токарь структурирует хаос. Он превращает бессмысленную круговерть боевых выездов в упорядоченный отчет, в историю, где есть причинно-следственные связи: «правильный расчет, точный выстрел, подтвержденное поражение цели». Это акт сопротивления дезинтеграции, попытка навести внутренний порядок, когда внешний порядок рухнул. Разработка шаблонов и обучение других – это расширение данной системы, распространение созданного им «островка смысла» на окружающих, что укрепляет его собственную психологическую позицию.

Изначальная мотивация («прохождение службы добровольцем в зоне СВО») быстро заменяется на сугубо конкретные, приземленные и потому психологически устойчивые цели: «сдать зачет», «обучить экипаж», «подготовить машину к маршу», «сделать точный расчет». Война как глобальное явление исчезает из фокуса; ее заменяют оперативные, выполнимые задачи. Это классический механизм выживания в стрессе: концентрация на ближайшем «островке безопасности» – следующем действии, следующей цели.

История Алексея – это история успешной, но невероятно затратной психологической адаптации. Его сознание, чтобы сохранить себя, построило сложную крепость из интеллектуальной деятельности, системности и профессиональной идентичности. Эта крепость позволила ему выстоять, стать эффективным бойцом и лидером.

Штормик и гитара

Утренний будильник. Штормик. Гитара и окопы. Цена спасения. Обратный путь. Новая песня.

Как-то раз мне позвонил двоюродный брат Игорь из Питера. Он полтора часа рассказывал мне о своем знакомом, ветеране СВО, с позывным «Маэстро». Рассказывал о нем с таким энтузиазмом, что я вынужден был взять номер телефона и связаться с этим бойцом. Его зовут Дмитрий, 30 лет. Жена Зарина и трое детей: Геннадий, Роман и Александра.

Я созвонился с Дмитрием, пообщался. И решил написать рассказ на одну из услышанных от него историй.

– Маэстро, твоя псина топчется по моему спальнику! Я в последний раз говорю: ещё раз он запрыгнет на мои вещи – будет ночевать на улице!

Голос Корвета, хриплый от невыспанности и раздражения, ворвался в мою дремоту как первый снаряд в утро. Я уже начал привыкать к этим побудкам. Поэтому, перевернувшись на другой бок и зарывшись лицом в шершавую ткань спальника, я лишь лениво пробормотал: «Шторм, ко мне».

Послышалось довольное повизгивание, топот когтистых лап, а потом теплый, живой комок устроился у меня в ногах, тяжело вздохнул и затих. Я тут же уснул снова. Никто не мог понять, почему Штормик облюбовал для своих ночных похождений именно спальник Корвета. В целом, он умудрялся за одну ночь оставить следы на нескольких. Но Корветовскому доставалось чаще других. Может, чувствовал в нем родственную, бунтарскую душу. А может, просто спальник пах вкуснее.

Мы дислоцировались на территории давно разбомбленной шахты в Донецкой области. Шел октябрь 22-го. Несколько подразделений мобилизованных, включая наш «ШТОРМ». Бывали здесь два-три раза в неделю, между выходами на задания. Сначала, возвращаясь, мы только падали без сил, ели и курили, не видя и не желая ничего вокруг. Смерть тогда была шокирующей новинкой, от которой немело сознание. Но потом, недели через две, она стала частью пейзажа. Как грязь, как холод, как постоянный вкус железа на губах. И мы, оправившись от первого шока, начали потихоньку обустраивать свой быт. Сделали печку, чтобы хоть немного нагреть воздух за те несколько часов, пока гореть было безопасно. Провели электричество от генератора. Окна заклеили всем, что нашли в разбитых кабинетах, – старыми отчетами, картами, газетами, – чтобы свет наших ламп не выдавал нас ночью.

И самое главное – оборудовали личные места. Каждый отвоевал себе маленький угол, застелил его тем, что нашлось, потому что до этого мы спали просто на полу, в спальниках, сбившись в кучу. И когда мы вернулись с четвертой по счету задачи, грязные, пропахшие гарью и порохом, у меня возникло странное, несвоевременное ощущение: мы пришли домой.

– Маэстро, сыграй что-нибудь такое, чтоб душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась! – раздался голос Сёмы.

Он сидел в своем углу, свернув самокрутку, и