Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Я попытался ногой подтолкнуть его в яму, но он дёрнулся в сторону и побежал прочь, не понимая, где спасение. Не думая, не соображая, я бросил в окоп и рюкзак, и развернулся за ним.

– Маэстро, куда?! – крикнул кто-то.

Но я уже не слышал. Вокруг рвалась земля. Я видел, как Шторм юркнул в какое-то другое углубление, воронку или мелкий окопчик, и прыгнул туда следом. Схватив его, я прижал к груди и прижался спиной к земляной стенке, пытаясь стать как можно меньше.

«К какой стенке лучше прижаться? К этой?.. Нет, лучше к этой. Господи, прости меня! Только бы у детей было всё хорошо. Боже, сохрани их! Не допусти, чтоб они чувствовали то, что чувствую я сейчас. Господи!.. Нет, всё-таки лучше к этой стенке. Потерпи, Штормик, потерпи… Мне тоже страшно, хороший мой. Скоро закончится. Скоро закончится. Скоро…»

Звон в ушах прерывался новыми взрывами. На нас сыпалась земля, камни. Штормик больше не пытался вырваться. Он затих, прижавшись ко мне, и мы стали одним целым – два дрожащих от страха существа, свернувшихся калачиком в ожидании конца. Я уже не понимал, кто из нас скулит и трясется. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я чувствовал их кожей, каждой клеткой своего измотанного тела.

И вдруг – тишина. Оглушительная, давящая, невероятная тишина. Мы не шевелились. Казалось, даже дышать нельзя, чтобы не нарушить эту хрупкую, зыбкую передышку.

– Парни, не дёргаемся. Никакого движения, – раздался сдавленный голос Моряка из рации.

Они проверяли, остался ли кто-то в живых. Ждали, чтобы добить.

Штормик даже не пошевелился. Я подумал, что он умер от разрыва сердца, но нет – он заснул. Его маленькое сердце, не выдержав ужаса, просто отключило сознание. Странная реакция, дарованная природой самым беззащитным.

Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, сверху позвали:

– Ты там жив?

Голос был знакомый, Корвета. Я выпрямился, с трудом разжимая закоченевшие руки. Все тело ныло. Штормик выпрыгнул на дно окопа и прижался к моей ноге, тихо повизгивая.

– Маэстро, ты, что ли? – Корвет выглянул сверху, его лицо было черным от копоти. – А я уже тебя в «двухсотые» записал.

– Почему это? – с трудом выдавил я.

– Так там твоя гитара разорванная валяется. Думал, ты вместе с ней.

Я кое-как выбрался из своего счастливого укрытия и огляделся. Мужики, как призраки, выползали из других окопов, помогая друг другу. Лица были серыми, пустыми. Мы не досчитались троих.

Белый, обожающий каламбуры, который мог рассмешить даже в аду.

Зуб, наш молчун, который говорил только самое главное. Зима, так и не дописавший письмо своей бабушке.

Я подошел к тому окопу, куда швырнул свои вещи. На его краю зияла свежая воронка. Клочья моего рюкзака, обрывки одежды, осколки дерева от гитары – все это было перемешано с землей и разбросано вокруг. Гитара, мой единственный голос в этом хаосе, связующая нить с прошлой жизнью, была уничтожена.

Я смотрел на это месиво и не мог дышать. Если бы не побег Штормика, если бы не этот бездумный, инстинктивный бросок вслед за ним, к этим вещам добавились бы клочья меня. Мой спасенный труп лежал бы рядом с обломками моего спасения.

Обратный путь на шахту был молчаливым. Мы несли своих. Несли раненых. Несли свою тишину. Штормик бежал рядом со мной, не отставая ни на шаг, словно понимал все. Иногда он тыкался носом мне в руку, как бы спрашивая: «Все ли в порядке?»

Когда мы добрались до «дома», до нашей разбомбленной шахты, уже стемнело. Мы скинули снаряжение, и первое, что я сделал, – налил Штормику миску воды. Он лакал ее жадно, громко, и этот звук был единственным в нашей оглушенной тишине.

Корвет подошел ко мне, молча достал пачку сигарет, предложил одну. Мы закурили.

– Спасибо, что его спас, – хрипло сказал он, глядя на пса.

– Это он меня спас, – ответил я.

Он кивнул. Все всё понимали.

В ту ночь Штормик улегся на спальник Корвета. Тот посмотрел на него, нахмурился, но ничего не сказал. Просто накрыл его полой своей куртки.

Прошла неделя. Боль утраты притупилась, перейдя в привычную, фоновую боль существования. Мы снова готовились к выходу. Как-то вечером Сёма протянул мне коробку.

– Держи.

Я открыл ее. Внутри лежала новая гитара. Неброская, дорожная. Ребята скинулись, выменяли у тыловиков.

– Спасибо, – это все, что я смог сказать.

– Теперь, главное, не бросай ее в окоп, – усмехнулся Сёма. – Бросай лучше пса.

Я взял гитару в руки. Она была непривычно легкой. Я попробовал взять аккорд. Звук был чистым, звонким.

– Маэстро, сыграй что-нибудь, – попросил Моряк, прислонившись к косяку. – Только без этой душевной круговерти.

Я перебрал струны. Штормик, услышав знакомый звук, подбежал и улегся у моих ног, положив морду на лапы. Я посмотрел на него, на этих уставших, израненных мужчин, которые стали моей семьей. На стены нашего убежища, испещренные картами и воспоминаниями.

И я запел. Я пел о нашем «ШТОРМЕ», о разбомбленной шахте, о верном псе, о друзьях, которые остались там, в окопах. Я пел о страхе и о мужестве, которое рождается из этого страха. Я пел о жизни, которую мы научились ценить до каждой ее крошечной, бесценной секунды.

Это была новая песня. Наша песня.

Война – это не только физическое испытание. Это тотальное разрушение привычного мира, где на первый план выходят базовые инстинкты и такие же базовые, но забытые в мирной жизни, ценности. Пройдя через это, я для себя вынес несколько главных уроков.

В условиях, когда ты лишен всего, ты начинаешь ценить то, что раньше не замечал: тепло чая, сухой спальник, доверительный взгляд товарища, мокрый нос собаки. Эти «мелочи» становятся опорными точками, которые держат тебя в реальности и не дают сломаться. Появление Шторма в группе было не просто прихотью. Это был акт сопротивления. Забота о беззащитном существе стала для нас способом напомнить себе, что мы еще люди, что мы способны не только разрушать и убивать, но и защищать, и любить. Он был живым воплощением жизни, которую мы пытались сохранить в себе. Страх на войне постоянен. Но именно он обостряет чувства и заставляет по-настоящему ценить каждый момент затишья, каждую минуту жизни. Тот леденящий ужас в окопе, который я делил со Штормом, научил меня не бесстрашию, а принятию своего страха. Признав его, ты перестаешь быть его рабом и можешь действовать вопреки ему.

Музыка, песни, шутки – это не просто развлечение. Это формы психологической гигиены. Это способ выплеснуть наружу всю боль, страх, тоску и горе, которые копятся внутри. Прерванная песня, как разбитая гитара, – это метафора прерванной жизни. А новая гитара и новая песня – это символ продолжения, способности жить дальше, перерабатывая