Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

казалось, что такая красивая девушка должна украшать нашу планету, а не находиться в гуще военных событий. Но кто-то в этой жизни расставляет всех на те места, на которых они должны в этот момент находиться. А это значит, что Багира должна была именно в этот момент быль здесь – на СВО.

Я попросил Багиру рассказать немного о себе.

Рассказ тактического медика с позывным «Багира»

Шёл второй год специальной военной операции. Всё началось с тишины. А точнее – с тихого телефонного звонка. Не с того оглушительного грохота, что ждал меня впереди, а с той тишины, что поселилась внутри меня. Она наступила после того, как закрылась дверь квартиры. После того как мой сын в форме кадета, со слишком взрослыми глазами, отбыл в свой корпус в Тамбове.

Город моего детства и моей спокойной, размеренной жизни Тамбов, вдруг стал тесен. Его тихие улочки, знакомый до боли запах яблоневых садов за околицей, даже родное отделение «скорой» – всё это стало оболочкой, панцирем, под которым билась и металась не нашедшая выхода сила.

И тогда мне позвонили. Голос в трубке был негромким, безэмоциональным, как монитор в реанимации.

– Наталья Викторовна? Вас рекомендовали как первоклассного фельдшера. Нас интересуют специалисты с опытом работы в экстремальных условиях. Рассматриваете контракт на СВО?

Я стояла у окна, глядя на тамбовский рассвет, и думала о сыне. О том, какой мир он увидит, когда вырастет. О том, что где-то там, далеко на востоке, грохочут пушки, защищая этот рассвет. И я поняла, что не могу больше просто смотреть.

– Рассматриваю, – ответила я. И в тишине моей квартиры это прозвучало громче любого взрыва.

Кабинет 4 сентября 2023 года был стерилен и холоден. Никаких флагов, пафоса или пламенных речей. Сухие формулировки, десяток документов, короткая лекция о рисках. И вопросы, которые я задала сама себе, глядя в потёртую столешницу: «А кто будет гладить сыну форму? Кто будет ждать его с учений?» Сердце сжалось в ледяной ком. Но я вспомнила его глаза в день отъезда – гордые и немного потерянные. Он хотел быть защитником. Как же я могу учить его мужеству, прячась за стенами больницы?

– Подписываю, – сказала я, и шариковая ручка оставила на бумаге чёткий, необратимый штрих.

Учебный полигон встретил нас дождём, глиной и рёвом двигателей. Жизнь в палатках, запах мокрого брезента, металла и пота. Здесь мы все были никем, чистым листом. Я была Натальей, фельдшером, мои старые навыки тут казались хрупким фарфором, который нужно было обернуть сталью.

Первые учения были кошмаром. Инструктор, человек с лицом, напоминающим топографическую карту местности, где вместо рек были шрамы, орал, заглушая свист холостых:

– Воспринимайте меня как разрыв шестидюймового снаряда! Если услышали меня – вы уже ранены или мертвы! Ползите ниже, чёрт вас побери!

Я ползла, вжавшись в липкую грязь, таща на себе 80-килограммовый муляж, прозванный «Васькой». Лёгкие горели, в ушах стучала кровь.

Однажды после изнурительной отработки эвакуации под «огнём», когда мы валились с ног, этот же инструктор, увидев, как я, уже без сил, машинально поправляю снаряжение, хрипло бросил:

– Гибкая. Тихая. Настырная. Ну, точно Багира. Как та пантера из книжки.

Кто-то скудно хмыкнул. Позывной прилип. Сначала было неловко, а потом… потом я почувствовала его силу. «Багира». Это не «медик» и не «сестра». Это была маска, доспех, новое имя для той части меня, что должна была выжить. Я начала откликаться на него раньше, чем на своё.

Ночные стрельбы. Темнота, которая не просто отсутствие света, а плотная, живая материя. Лязг затвора, резкая вспышка, ослепляющая на секунду, и едкий запах пороха. Я училась не просто стрелять в мишень. Я училась делать это, когда сердце колотится в горле, а вторая рука уже тянется к аптечке.

– Багира! Ко мне! – кричал инструктор, изображая раненого.

Я ползла, нащупывая в темноте «рану».

– Диагноз?

– Открытый пневмоторакс справа! – выдавила я, пытаясь вспомнить алгоритм в этом хаосе.

– Лечи!

И я лечила. Пальцы в темноте находили «рану», имитировали установку клапана. Мысли о сыне, о его улыбке стали моим талисманом, точкой спокойствия в центре этого искусственно созданного урагана.

Инструктор, которого все звали просто «Старик», однажды вечером, куря у палатки, сказал мне безо всякого предисловия:

– Ты идёшь не убивать, дочка. Твоя троица – жгут, гемостатик, морфий. Запомни: твоя смерть – это неудачная концовка. Твоя задача – переписать сценарий. Чтоб у того парня в конце был шанс на жизнь.

Он ткнул пальцем в мою аптечку.

– Вот твоё основное оружие. Оружие – для крайнего случая. Когда между твоим подопечным и «тем светом» остаёшься только ты. Тогда стреляй. Не думай. Просто стреляй.

Команда «На выход!» прозвучала как приговор и как освобождение. Долгая дорога в колонне, пейзажи, медленно меняющиеся с мирных на израненные. И вот он – фронт. Не полигонный грохот, а настоящий. Глухой, тяжёлый, заставляющий вибрировать землю и внутренности. Воздух пах гарью, пылью и чем-то сладковато-металлическим, что я сразу не узнала, но инстинктивно поняла.

Моё первое боевое крещение случилось под Часовым Яром. Наш БМП трясло на ухабах, когда впереди что-то грохнуло, и машина резко встала. Крики: «Снаряд!.. Раненые!.. Медик!..»

Дверь распахнулась, ворвался запах гари. Я выпрыгнула, пригнувшись. Воронка. Дым. И тихий, прерывистый стон.

– Багира, здесь! – закричал боец, прижимаясь к стенке разрушенного гаража.

К нему ползла я – не Наталья, а Багира. Всё остальное отсеклось. Был только коридор от укрытия до раненого, простреливаемое пространство. Свист в воздухе стал фоном. Я увидела молодое лицо, искажённое болью. Пулемётчик. Позывной «Кедр».

– Где? – мой голос прозвучал удивительно спокойно.

– Нога… – простонал он.

Разрез униформы ножом. Рваная рана на бедре, пульсирующая алая струйка. Руки действовали сами: турникет выше раны, закрутка, фиксация. Я не видела его лица, я видела только рану.

– Жжётся… – пробормотал он.

– Это гемостатик, – отчеканила я, накладывая давящую повязку. – Держись, Кедр. Сейчас вытащим.

Взгляд его затуманенных глаз вдруг поймал мой.

– Ты… ты настоящая? – глупо спросил он.

Впервые за всё время я почувствовала что-то, кроме концентрации. Щемящую жалость.

– Настоящая, – хрипло успокоила я. – Молчи. Экономь воздух.

Мы с бойцом прикрытия потащили его к БМП. Его кровь, тёплая и липкая, залила мне рукав. При погрузке он вдруг судорожно сжал мою руку:

– Спасибо… Багира.

И в этом «спасибо», прозвучавшем сквозь скрежет железа и дальние разрывы, был смысл всей моей страшной дороги сюда. Ночью мне снилась багровая повязка, при помощи которой я останавливаю бойцу кровь.

Дальше время потеряло привычные измерения. Оно мерилось не днями, а выездами, сменами позиций, количеством израсходованных бинтов. Был блиндаж под Марьинкой, где я сутками сидела, ожидая вызова, слушая, как над землёй воет «ветер» – так мы называли пролетающие снаряды. Здесь я стала не только медиком, но и «нянькой» – проверяла давление, обрабатывала мелочёвку, следила, чтобы ноги сушили.

Здесь же у меня появился напарник – угрюмый, неразговорчивый парень с позывным «Гном», санитар-стрелок. Он ревниво охранял мои подходы к раненым, его