Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

До всего этого я знал три аккорда и мог спеть «В траве сидел кузнечик» и «Группу крови». В части, где проходила наша «учебка», пришлось срочно расширять репертуар. А наличие гитары сыграло мне на руку в эшелоне, везущем нас сюда, в ад. В нашем купе никогда не кончался энтузиазм, потому что там всегда можно было петь песни.

– Снова «Белые крылья»? – спросил я, уже беря в руки старенький инструмент.

– Да что угодно. Лишь бы заглушить это эхо криков в голове, – тихо ответил Сёма.

Я заиграл. Сначала тихо, неуверенно, потом голос окреп. Подтянулись другие. Мы пели о чем-то далеком, о мире, о любви, о чем-то, чего, казалось, больше не существует. На третьей песне весь «ШТОРМ» уже спал. После двух суток в окопах, в грязи и сырости, сил не осталось совсем.

Мне не спалось. Осторожно, чтобы никого не разбудить, я вышел наружу. Утренняя дымка медленно поднималась в небо, словно завеса, скрывающая дневные ужасы. Была неприятная, звенящая тишина, которую вдруг нарушила какая-то возня. Я обернулся и увидел их. Несколько маленьких, грязных щенят, копошившихся в куче мусора. Через пару минут к ним подбежала тощая, облезлая собака, легла рядом, и детишки начали бороться за ее молоко.

Одному, самому маленькому и слабому, никак не удавалось пробиться к соску. Он тыкался носом в бока своих более крепких братьев, его отталкивали, он падал и снова лез, тихо и жалобно поскуливая.

– Жалко щенят, бляха-муха…

Я вздрогнул. Сзади стоял наш командир – Моряк. Он был таким же, как мы, – не кадровый офицер, мобилизованный. Но в нем была какая-то внутренняя сталь, природная власть, и никому даже в голову не приходило его ослушаться.

– Моряк, может, возьмем щенка? – выдохнул я, не отрывая глаз от неудачливого малыша.

– На кой хер он тебе? Не будешь же ты его с собой на задачи таскать?

– Как окрепнет – буду, почему нет?

– Тебе «трёхсотых» недостаточно? – усмехнулся командир, но в его глазах не было насмешки. – Ладно, давай возьмем, если ребята не будут против.

Так в нашей группе появился он. Я взял того самого, невезучего щенка, принес его в наше укрытие и положил на свой спальник. Он был легким, как пушинка, и дрожал мелкой дрожью.

Парни отнеслись к новичку по-разному. Корвет бурчал что-то о лишнем рте. Кто-то молча гладил его грязную шерстку. Кто-то улыбался впервые за несколько недель.

Имя выбрали моментально. Шторм. Два дня мы поили его молоком, которое мне пришлось выменять у соседней роты на целую пачку сигарет. Потом ушли на задание. Когда вернулись, измотанные, с пустыми глазами, неся на плащ-палатке тело нашего связиста «Барса», я уже забыл о щенке.

И вдруг из темноты навстречу бросился маленький пушистый комочек. Он радостно визжал, подпрыгивал, тыкался мокрым носом в мои забрызганные грязью ботинки. И тут произошло невероятное. Суровые, уставшие, поседевшие изнутри мужчины, только что потерявшие товарища, опустились на колени и начали тискать этого пса, гладить его, говорить с ним глупыми, детскими голосами. Зуб – молчун, от которого кроме матерного «…лять» никто ничего не слышал – взял Штормика на руки и прижал к своей броне, глядя прямо перед собой. В глазах его стояла такая боль, что было страшно смотреть.

В тот момент я понял: мы цепляемся за эту жизнь, за эту крохотную частичку невинности, как утопающие за соломинку. Штормик стал нашим талисманом, нашим живым антидепрессантом. Он напоминал нам, что где-то там есть другой мир, где щенки рождаются, чтобы просто радоваться, а не умирать в разбомбленных подвалах.

Я стал замечать, как ранее незначительные мелочи – вкус горячего чая, луч солнца сквозь щель в стене, довольное повизгивание Шторма – стали вдруг невероятно важными. Ценить жизнь – не значит бояться смерти. Это значит находить капельку тепла в ледяной пустоте.

Снова приказ. На этот раз придется отсутствовать не меньше пяти дней. Предстоял долгий и опасный маршрут.

– Гитару не забудь! – крикнул Сёма, натягивая рюкзак.

– Штормика с собой берешь? – спросил Корвет, и в его голосе уже не было прежней неприязни.

– Маэстро, если будет выбор, тащить раненого тебя, или пса, тебя никто не выберет! – пошутил кто-то. – Поводок ему сделай!

Не взять его с собой я не мог. Оставить одного на пять дней? Он бы сдох с голоду или от тоски.

Поначалу он бежал бодро, весело потявкивая, как будто мы отправились на загородную прогулку. Но через пару часов его энтузиазм иссяк. Он стал отставать, скулить, присаживаться на землю. Пришлось соорудить ему импровизированный домик, засунув его за куртку, между ней и бронежилетом. Было кошмарно неудобно, он елозил, тяжело дышал в спину, и я то и дело поправлял его, боясь, что он вывалится.

«А что, если придется тащить раненого? – мрачно думал я. – Кто тогда потащит его? Он отстанет, и мы его потеряем». Мысль о том, что из-за моего решения может пострадать кто-то из ребят, отравляла весь путь. Такое случалось каждый наш выход. Раненые были неизбежны.

Трое суток прошли подозрительно тихо. Мы обошли четыре позиции, оставалось еще две. Ни одного обстрела. Никаких прилётов. Мы старались не говорить об этом, суеверно боясь сглазить. Но бурю ждали все. И она пришла.

Рано утром мы вышли от роты добровольцев ДНР и двинулись на запад. Небо было свинцово-серым. И на его фоне кто-то из наших, обладающий зорким глазом, увидел маленькую красную точку. Предвестник кошмара.

– Мужики, быстро ищем заброшенную позицию, где-то неподалёку должны быть окопы, – по рации скомандовал Моряк. Его голос был спокоен, но мы знали – это тот самый спокойный голос перед пропастью.

Мы ускорили шаг, почти перешли на бег. Штормик, чувствуя нашу панику, заерзал под броником, пытаясь высунуть голову. По рации прозвучало, резко и четко: «Слева. Слева!»

Первый прилёт был без всякого предварительного свиста. Просто оглушительный удар где-то метрах в трехстах. Земля содрогнулась.

«Польские, сука», – мелькнула у меня мысль, холодная и отчетливая. Подлые мины. Они не предупреждали о своем приходе. Другие давали несколько секунд, чтобы найти укрытие. Эти – нет. Они сообщали о себе только взрывом.

Мы бросились к видневшимся впереди окопам, забыв о дистанции, о порядке. Просто бежали, спасая свои жизни. Штормик выл и рвался на свободу.

Второй прилёт. Ближе. Грохот вдавил меня в землю. Я поднялся, отряхивая грязь с лица. Третий.

Я уже видел, как ребята один за другим исчезают в спасительных ямах. Осталось метров пятьдесят. Прилёты пошли по самой позиции. Один за другим. Сплошной грохот. Клочья земли, дыма, щепки от деревьев, которые валились, как спички.

Окоп.

Я добежал до края. На бегу, не целясь, швырнул