Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Военком качнул головой, отодвинул дело:

– Федор Петрович, понимаю ваш порыв. Но нет механизмов. Нет контрактов для… добровольцев вашего возраста. Риски колоссальные. И формально… Нет. – Он поставил точку жестом:

– Спасибо за патриотизм. Но ответ – нет.

«Нет». Слово ударило, как приклад по зубам. «Риски колоссальные». А для тех мальчишек в Донецке – прогулка? Я вышел на крыльцо. Горький комок подступил к горлу. Сибирский ветер, обычно бодрящий, сейчас казался ледяным. Списанный. Ненужный.

Казачья кровь во мне бурлила от бессильной ярости. Я сжимал кулаки, пока ногти не впились в ладони. Найду путь и решение вопроса. Обязательно найду.

2022 год. Февраль. Удар грома – СВО. Военная операция. Настоящая. Я снова влетел в военкомат, едва дверь открылась. Тот же кабинет, тот же запах, тот же усталый начальник, только тени под глазами глубже.

Я, едва переводя дух:

– Теперь-то возьмете? Контракт? Любые условия! Мое место там! Сейчас же.

Военком тяжело вздохнул.

– Федор Петрович… Опять вы. – Он ткнул пальцем в дату моего рождения: – Вы подумайте! Это не поликлиника! Там фронт! Артобстрелы! Дроны! Выдержите?

Я встал, оперся руками о стол, глядя ему прямо в глаза:

– Я выдерживал гарнизонную службу в сорокаградусные морозы и пекло! Выдерживал поток раненых на учениях! Выдержу и там! Я не труп еще! Мои знания нужны нашим парням! Призовите меня! – Голос сорвался на крик. Я не сдержался.

Начальник военкомата с сочувствием и раздражением:

– Правила, Федор Петрович! Возрастной ценз для контрактников! Риски для вашего здоровья! Не могу. Помогайте здесь. В госпиталях тыла. Здесь тоже фронт.

Я вышел. Солнце слепило. «Риски для моего здоровья…». Я прислонился к стене, закрыв глаза. Бесполезно. И тогда пришла весть. Сыновья. Оба. Ушли. Один подисал контракт. Второго мобилизовали. Не спросили. Просто ушли. Защищать. Первый – Иван, в мотострелковой бригаде. Второй – Александр, ушел служить в ВДВ. Остались три дочери: Анфиса, Серафима и Таисия. Ну и жена – Светлана.

Стоя у окна, глядя на бескрайнюю снежную равнину, я представил сыновей. Их решительные лица перед отправкой. Их спины, скрывающиеся в военном автобусе. И в этот миг страх за них переплавился в стальную решимость. «Мои мальчишки там. А я, их отец, военврач, сижу здесь? Нет. Никакие “нет” меня не остановят. Я буду там. Рядом. Я найду дорогу». Казачья упрямость зажглась во мне огнем. Борьба только начиналась.

17 марта 2023. Завтра – десятилетие дочки Таисии. Мы с женой и дочкой в магазине. Выбираем торт.

– Мама, смотри, клубничный! – ее голос звонкий, полный предвкушения праздника. Я улыбался, пытаясь отогнать мысли о сыновьях, о фронте. И вдруг – вибрация в кармане. Незнакомый номер. Голос в трубке, резкий, без предисловий:

– Федор Петрович? Тот, что рвался на фронт? Готов?

Сердце замерло, потом забилось, как пулемет. Горло пересохло. Я едва выдохнул:

– Готов.

– Тогда завтра к 12: 00 в Омске. Сборный пункт. После обеда – вылет. Ориентировочно – юг. Вещи минимально. Все ясно?

– Ясно. Буду.

Отключились. Я обернулся к жене. Она смотрела на меня, держа в руках коробку с клубничным тортом. Глаза – огромные, полные понимания и боли. Я видел, как дрогнули ее губы.

– Марина…

Она тихо положила торт обратно на полку.

– Завтра?..

– Да, – сказал я.

Марина: (кивнула, сжала мои пальцы до боли, глядя куда-то поверх моего плеча):

– Знаю. Тебя все равно не удержать. Иди.

В ее глазах стояли слезы, но голос был тверд.

– Только вернись. Обещай. Все трое. Ты и мальчишки.

Я не мог пообещать. Мы оба знали. Я лишь крепче сжал ее руку. Судьба постучалась. Я открыл дверь.

Омск. Казарма. Более двухсот человек. Казаки с седыми усами и молодые парни с горящими глазами. Бывшие срочники, «афганцы», гражданские с решительными лицами. Запах пота, сигарет, машинного масла. Гул голосов. Я ловил на себе взгляды: «Куда тебя занесло»? Но плечи расправил, грудь вперед. Я здесь по праву.

Потом полигон под Тамбовом. Лязг железа, грохот выстрелов, крики инструкторов. «Боевое слаживание». Я как медик, но автомат пришлось вспомнить. Руки помнили. Опыт.

Документы… Контракты… Хаос. Частные компании: «Барс», «Редут», «Вагнер», разные условия, смутные обещания.

Я выбрал «Барс». Название казалось надежным, да и отзывы хорошие. Подписал все документы, не вчитываясь в мелочи. Лишь бы туда.

Ростов. Аэродром «Миллерово». Гул турбин. Пропускной пункт. Затем – тряска в «военном “Урале”» по разбитым дорогам Донбасса. Запах гари, пыли и… фронта.

Пересыльный пункт. Людей – как сельди в бочке. Казармы, гаражи, подвалы – все забито. Шум, мат, ожидание. Нас, «сибиряков», после переклички осталось человек сто пятьдесят. Потерялись в этой массе.

Наш неформальный лидер, казак со шрамом на щеке:

– Ребята! Так не пойдет! Нас раздербанили! Надо в нормальную часть!

Кто-то сзади:

– Куда?

– А в 150-ю? Идрицкую? Ту, что знамя над Рейхстагом подняла? Легендарная!

Тишина, потом ропот согласия. Гордость ударила в виски. Знамя Победы. Так мы оказались в легендарной 150-й дивизии.

Еще неделя на полигоне – слаживание под грохот артиллерийской подготовки. И вот – ночной приказ. Тревога. Сбор. Мы не знали куда. Знало только командование. Адрес фронта всегда один – туда, где горячо.

Соледар. Или то, что от него осталось. Картины Босха и Сальвадора Дали в реальности. Горы битого кирпича, торчащая арматура, вонь гари, разложения и пороха. Наш медпункт – подвал полуразрушенного дома. Стены с выбоинами от осколков, земляной пол. Окна забиты мешками с песком, в щели видна гора и.… церковь. Красивая, белокаменная.

Разведчик, Грач, закуривая у входа:

– Церковь, батя? (Он так всех медиков звал.) Молиться нельзя там. Церковь враги заминировали, по самые неба… – Он плюнул. – Сволочи!

И сразу «гости». Не успели разложить аптечки, как грохот накрыл все. Земля дрожала. Свист, вой, близкие разрывы. Пыль сыпалась с потолка.

Вбегает запыхавшийся связист.

– Док! На передке ужас! Раненых много! Кан (командир) приказал развернуться на полную!

«Передок» был в 700 метрах. Но эти метры – под шквальным огнем. Раненых начали нести. Сначала по одному. Потом – поток. Бледные, окровавленные, с перекошенными от боли лицами. Молодые мальчишки, некоторые моложе моих сыновей.

Подвал превратился в операционную-морг-склад. Я – единственный врач. Санинструкторы – молодые ребята, растерянные, но рвущиеся помочь. Первый тяжелый – пулевое ранение бедра. Артерия. Кровь хлещет фонтаном, алая, пульсирующая. Парень стонет, глаза полны боли.

Я резко, по-командирски:

– Жгут! Выше раны! Ты – дави сюда! Сильнее! Стерильные салфетки! Морфин!

Руки действовали автоматически. Знания, вбитые за годы, вышли на поверхность. Пережал сосуд пальцем, наложил жгут. Кровь замедлилась. Укол морфина. Глаза парня потеплели, страх сменился туманом.

Раненый шепотом:

– Док… Я живой?

Я, вытирая окровавленные руки о бинты:

– Живой, сынок. Держись. Скоро эвакуируем.

Эвакуация – только ночью. Днем – верная смерть для санитаров и водителей. Днем я один. Принимаю раненых, разгружаю машины с водой, хлебом, патронами (да-да, и патроны тоже шли через медпункт). Соседи – батальон «Невский». Молодцы ребята. Достойные, как и их командир. Помогали, чем могли – охрана, руки для разгрузки, продукты,