Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

кашгарские войска и восстановил свой контроль над Синьцзяном). Наконец, в 1873 году после окончания Хивинского похода у Хивы был аннексирован весь правый берег Амударьи, на котором был создан Амударьинский отдел в составе Сырдарьинской области. В этом отделе, в непосредственной близости от столицы Хивы, были размещены российские войска, которые таким образом получили возможность в случае необходимости быстро занять столицу и любой другой регион Хивинского ханства, находящегося на левом берегу. Сама река Амударья превратилась в российскую транспортную артерию, а начальник отдела стал своеобразным смотрящим за Хивинским ханством и посредником во взаимоотношениях Хивы и Ташкента. Пример Хивы стал модельным, и Кауфман, настаивая на аннексии части территории Ферганы, напоминал, что создание Амударьинского отдела позволило во время волнений среди беспокойных туркмен «двинуться вглубь ханства для подавления волнений, поддержания хана и восстановления порядка». В случае Ферганской долины место туркмен как потенциальной угрозы заняли — в представлениях российских чиновников — кипчаки и кыргызы.

Договор не только определял параметры будущей зависимости Коканда, но и вводил более конкретные инструменты подчинения и получения немедленной выгоды от успешно проведенной военной операции. Кокандский правитель обязывался выплатить российской казне контрибуцию, которая должна была не просто покрыть все расходы и убытки, понесенные российской стороной в июле-сентябре, но принести прибыль. Не считая единовременной выплаты, Коканд был обязан ежегодно и бессрочно перечислять в имперскую казну 500 тысяч рублей, общая сумма только за первые 8 лет, до 1883 года включительно, должна была составить 4 миллиона рублей. Для сравнения, на Бухару после военных действий в 1868 году была наложена единовременная контрибуция лишь в 500 тысяч рублей, на Хиву — 2 миллиона 200 тысяч с рассрочкой на 20 лет, Коканд же становился вечным должником. В 1875 году все налоги и пошлины Туркестанского генерал-губернаторства составили около 3 миллионов рублей, и выплата ежегодней кокандской контрибуции увеличивала доходы всего края сразу на 17 процентов. Война была весьма экономически выгодным бизнесом для Российской империи. При этом «на случай неисправной уплаты» российское правительство получало право принимать «такие меры, какие оно признает необходимым для обеспечения получения следующих ему денег», что открывало путь для любого, ничем не ограниченного вмешательства империи в дела протектората. Таким образом, 28 пунктов договора с Кокандом делали ханство протекторатом в наиболее жесткой, если не сказать кабальной форме.

Упомянутая контрибуция должна была лечь огромным бременем на кокандское население. Согласно расчетам востоковеда и на тот момент главного знатока региона Александра Куна, годовой доход ханства до войны составлял 2,3 миллиона в пересчете на рубли, то есть выплаты в пользу России должны были сократить кокандскую казну в ближайшие годы, при прежних доходах, на четверть, что неизбежно означало увеличение размеров сборов и налогов. Вряд ли местные жители радовались таким перспективам.

На следующий день после подписания договора Насриддинхан письменно обратился к Кауфману, сообщив, что «сознает свою несостоятельность для исполнения некоторых пунктов, изложенных в договоре», и дав понять, что готов оставить престол. На это Кауфман спросил, «признает ли он предложенный договор потому невозможным к исполнению, что он действительно сам по себе неисполним». Насриддин ответил, что «договор исполнить было бы можно», если бы у него были люди, «на которых можно положиться». Кауфман счел такую позицию неубедительной и не стал пересматривать прописанные в договоре условия, а тем более менять хана. Следить за сбором контрибуции было поручено все тому же надежному Мирзе-Хакиму.

Кауфман весьма оптимистично описывал результаты скоротечной военной операции: «Ханство занято и исполняет беспрекословно мои требования», «главный вожак лишился всего своего войска и пал в глазах народа», Якуббек отказал в помощи Абдурахаману-автобачи. Правда, начальник Туркестанского края замечал при этом: «Азия не умеет драться, это правда, но поверьте, что сила есть и когда-нибудь она разыграется <…> Я не говорю поражение, но даже полупобеда с нашей стороны, и тогда мы узнаем, что такое Азия».

Российская общественность как должное приняла новость из далекого южного региона. Для нее аргумент усмирения азиатского диктатора был вполне достаточным. Российские газеты писали о «жестоком деспотизме» Худаярхана, «беззаконных тяжких поборах», «угнетении населения» и особенно кочевников, «жестоких казнях и преследованиях».

Со времени покорения русскими края Худаярхан не только не умерил своей жестокости в управлении, но, напротив, воспользовался с чисто-восточной хитростью своим новым положением, как дружественного соседа русских, для своих деспотических и, в конце концов, нам же враждебных целей <…> Эксплуатируя таким недостойным образом покровительство России, хан между тем, судя по многим его поступкам, был постоянно полон ненависти к русскому господству и имел враждебные нам виды.

Кауфманский оптимизм был приятен столичной публике: «Идея „газзавата“, видимо, потеряла свою обаятельную силу, заставлявшую собираться несметные полчища мусульманских народов. Среднеазиатцы начинают делаться индифферентными к исполнению требований, предъявляемых им муллами — этими паразитами мусульманского общества».

Глава 4. Восстание

Первый штурм Андижана

26 сентября, не дожидаясь утверждения Александром II договора с Кокандом, Кауфман во главе российского войска направился в Наманган. Местная элита встретила генерал-губернатора с покорностью и показной радостью, ему был приготовлен пышный прием прямо у берега главной ферганской реки, дорога от переправы к шатру была устлана шелковыми тканями, по пути следования к угощению Кауфмана осыпали серебряными монетами. Навстречу ему вышел наманганский верховный судья (кази-калян) Мулла-Турсун-Мухаммед, который «высказал, от имени всего народа, радость и благодарность генералу Кауфману за то, что он навсегда избавил их от разбойников», то есть кочевников и кокандских сарбазов. Почетные встречающие «очень обрадовались, прочитав <…> милостивую бумагу [о вхождении в состав Российской империи], подносили к глазам <…> и вознесли молитвы за великого Белого царя». Начальник Туркестанского края произнес: «Мы теперь уже на своей земле».

Между тем, едва российские войска покинули левый берег Сырдарьи, в Кокандском ханстве начались возмущения и беспорядки. Кауфман выступил с воззванием к населению, призвав помочь Насриддинхану разбить смутьянов и пригрозив в противном случае выслать карательные отряды. Самому хану он писал: «До меня дошли слухи, что некоторые люди и в г. Коканде также позволяют себе высказываться против состоявшегося между нами соглашения. Люди эти, вероятно, другого языка, кроме языка крови, не понимают. Примите немедленно меры, чтобы злоумышленники эти были найдены и строго наказаны. Для Вашего спокойствия и блага народа это необходимо».

Центром беспорядков стал третий по значению кокандский город, «кипчакская Мекка» — Андижан, который до сих пор был избавлен от присутствия завоевателей и ранее посылал своих представителей к Кауфману с выражением покорности. Недовольство было вызвано первыми шагами Насриддинхана. Новое правительство спешило нормализовать финансовую ситуацию, были отчеканены деньги с именем молодого хана. Огромный — половина