Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

В официальных донесениях в Петербург спецоперация была представлена как победа. Отчеты преувеличивали трудности и приукрашивали достижения, число противника вырастало, завалы превращались в крепостные стены, короткие стычки — в ожесточенные бои, «неприятеля не жалели», как писал все тот же критик Терентьев. Любитель красочно описывать свое правление в Туркестане Кауфман назвал штурм Андижана «славными делами молодецкого отряда», Троцкий же получил Георгия 3-й степени и золотую саблю. Впрочем, в частных разговорах, как писал Терентьев, первый поход на Андижан оценивался скептически, награды считались незаслуженными, над отчетами смеялись. А главное, «чем же наказаны, собственно, андижанцы?» — восклицал военный историк, положение дел ведь нисколько не изменилось.

Хотя военные экспедиции ставили своей целью наказание и наведение страха на население, демонстрацию мощи и решительности, на практике они больше выглядели как погоня за наградами и добычей. 9 октября отряд численностью почти 1,5 тысячи человек под командованием полковника Александра Фриде вышел из Намангана в направлении селения Чартак, где, по полученной информации, скапливались войска бывшего наманганского бека Батыр-туры. Пройдя степь и оказавшись на заселенных и ухоженных землях селений, россияне никого не обнаружили — жители убежали или попрятались. Дойдя до Чартака, где навстречу вышли местные смельчаки, Фриде зачитал воззвание, в котором указывалось, что россияне (урус-сарбазы) воюют не с населением, а с разбойниками, после чего приказал сжечь дом и имущество местного судьи, обвиненного в сотрудничестве с повстанцами. Далее отряд двинулся в погоню за отрядом Батыр-туры, поджигая по дороге небольшие кипчакские селения, и скоро наткнулся на противника; стрельбой и выпущенными гранатами россияне не дали кокандцам приблизиться, на этом бой и закончился — кокандцы исчезли и «разбрелись по домам». Россияне победоносно отправились в обратный путь, принимая по дороге угощения от местных жителей и продолжая жечь селения, жители которых не выказывали им должного почтения. Участник этого похода так описывает свои впечатления: «Начиная от Касана, мы шли по живописной дороге, по такой местности, о которой лишь немногие европейские ландшафты в состоянии дать приблизительное понятие. Это изумрудные долины, с их быстрыми и светлыми потоками, огромные гранитные кряжи, широкие плоскогорья, с сверкающей зеленью рассыпанных по ним хуторов, и надо всем этим лазурное небо и пламенное солнце». И добавляет: «После нашего ухода шайки вскоре снова собрались, и еще в большем количестве».

Кокандцы воспринимали все эти походы как неудачи захватчиков. Оказалось, неверные могут и не добиться своих целей и даже отступают, их мощь, даже со смертоносным вооружением, вовсе не безгранична. По долине мгновенно разбежались слухи — тоже преувеличенные — о победе повстанцев. Началось общее возбуждение и окрепло желание реванша.

Повстанцы

Поход российских войск в конце сентября — начале октября на восставший Андижан имел обратные задуманному Кауфманом последствия. Вместо наказания и умиротворения неубедительный штурм крупного города еще больше мобилизовал кокандцев; «население, получив ложное известие о гибели нашего отряда, поднялось», — писали российские источники. Восстание в одно мгновение охватило всю Ферганскую долину. В первую очередь, возмущение было направлено в сторону молодого правителя Насриддинхана, поставившего свою печать под кабальным договором с россиянами. Условия этого соглашения затрагивали интересы каждого жителя региона и спровоцировали всеобщее недовольство, а неудачный российский штурм Андижана лишь способствовал тому, чтобы оно приняло форму открытого вооруженного сопротивления. А после погромов, совершенных российской армией, Насриддинхан однозначно воспринимался как прямой ставленник захватчиков.

Особенностью восстания было отсутствие легитимного центра, который координировал бы действия военных отрядов, наладил бы поставку вооружения и военную подготовку, сглаживал бы противоречия между разными группами, связывался бы с другими государствами региона. У восстания имелись несколько автономных центров, которые, хотя и взаимодействовали друг с другом, вели каждый собственную политику.

Одним из лидеров сопротивления был упомянутый 31-летний Абдурахман-автобачи, сын Мусульманкула — лет двадцать пять назад влиятельного кипчакского предводителя, сановника и в какой-то момент даже фактического кокандского правителя. «Среднего роста, с умным и приятным, хотя чисто монгольским, лицом, великодушного характера и наследственно умный, он пользовался громадным влиянием в ханстве», — писал свидетель и участник Кокандского похода Андрей Боголюбов. Незадолго до событий Автобачи совершил паломничество в Мекку, посетив по дороге Россию и Константинополь, привез из хаджа фрагмент материи от плаща пророка Мухаммеда, сделав его своим личным знаком особой избранности. Худаярхан, по чьему приказу — вынужденному, по его словам, — был убит Мусульманкул, тем не менее оставил его сына при своем дворе и покровительствовал ему. Источники — российские и мусульманские — писали, что теперь Абдурахман мстил Худаяру за смерть отца, но это представляется недостаточным объяснением. Подозрительный Худаяр, похоже, всецело доверял своему придворному и неоднократно посылал его на усмирение восстаний кочевников, что тот, будучи сам из кочевой среды, делал весьма удачно. После успешных походов в северные горные районы Чаткала Абдурахман даже получил один из высших кокандских чинов — парваначи. Худаярхан, привечая сына Мусульманкула и награждая его почетными должностями, стремился таким образом приучить и сохранить лояльность беспокойного кипчакского населения.

В итоге Автобачи все же выступил заговорщиком, и во многом именно его стараниями и благодаря его харизме Худаярхан был свергнут с престола, и ханом стал сын последнего Насриддин. Скорее всего, триггером измены стала не месть за отца, но антироссийские убеждения, нежелание отдавать Коканд в руки иноземных, немусульманских завоевателей. По этой же причине кипчакский лидер отказал в законности Насриддину, после того как тот согласился на унизительные условия договора с Кауфманом. Несмотря на поражение при Махраме, отказ от боя под Маргеланом и бегство от конницы Скобелева, Автобачи сохранил влияние и смог собрать вокруг себя и возглавить остатки войск сарбазов, которыми когда-то командовал, будучи военачальником, а также армию кипчаков, которые шли за своим единоплеменником, и многочисленных ополченцев из разных слоев ферганского населения. Его опорой стал мятежный Андижан, недалеко от которого находилось его родовое селение.

Чего, однако, у Абдурахмана не было — так это родословной, которая бы позволяла ему претендовать на титул хана, и он не готов был нарушить легитимность правящей кокандской династии. Поэтому он вынужден был искать союзников, такой легитимностью обладающих. Насриддинхан и его дядя Султан-Мурадбек, который остался рядом с племянником, хотя и были в косвенном родстве с Автобачи, теперь не годились на роль таких подставных ханов из-за своей пророссийской позиции.

Единственным возможным союзником стал Пулатхан (его имя иногда пишут «Пулад» или «Фулад»), родословная которого восходила к Нарбутабию и его сыну Алиму — первому кокандскому правителю, взявшему титул хана; это была ветвь династии мингов, отстраненная от правления в 1842 году. Пулатхан считал себя более законным претендентом на роль правителя Коканда, чем Худаярхан, чей отец занял кокандский