На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

Жизнь на борту военного корабля в море, особенно того, которому почти сорок лет, похожа на перемещение между маленьким чуланом, котельной многоквартирного дома и механическим цехом. Определяющими характеристиками являются движение и шум. Корабль постоянно наклоняется и кренится, сбрасывая еду со столов и людей с коек. При движении сталь скрипит и стонет. Двигатели пульсируют, котлы шипят, а под корпусом журчит океан. Металлические люки должны оставаться закрытыми на случай затопления, поэтому движение днем и ночью сопровождается скрежетом и лязгом закрывающихся и запирающихся переборок. Свистки, гудки и колокола громкого боя оповещают о событиях дня — побудке, приеме пищи, учениях и отбоях. Эту какофонию дополняют корабельное переговорное устройство и постоянно жужжащие телефоны. Новички быстро учатся носить с собой беруши.

Транспорт «Дьюбук» был спроектирован для службы в качестве флагманского корабля флота, что означало наличие второго мостика для адмирала и дополнительных мест для офицеров. Поскольку флагманом нашей небольшой флотилии фактически был УДК «Пелелиу», на «Дьюбуке» разместилось гораздо меньше офицеров, чем было предусмотрено, поэтому в моем распоряжении оказалась каюта, рассчитанная на четырех человек. За такую роскошь я платил тем, что мое жилое пространство служило кладовой для вещей всех остальных. Заглянув в свою каюту, я обнаружил то, что замыслили морские пехотинцы «Дьюбука»: три доски для серфинга, четыре сумки с клюшками для гольфа, четыре гитары и куча гавайских рубашек для увольнительных на берег. Карты Центральной Азии, пуховые парки и пособия по переводу с пушту и дари отсутствовали — мы по-прежнему жили в режиме службы мирного времени.

*****

Каждый круиз по западной части Тихого океана начинается с пробного периода — пятидневного перехода на Гавайи. Это время, чтобы привыкнуть к ритму жизни в море, прежде чем зайти в безопасную гавань. Я вошел в удобный распорядок дня, просыпаясь в пять тридцать, чтобы пробежаться по летной палубе, пока день не стал жарким. Затем я принимал холодный, смутно соленый душ и завтракал в офицерской столовой, называемой кают-компанией. Утро я посвящал работе — планировал учебные занятия, чистил оружие и перебирал административные бумаги. Моим любимым занятием было проводить тренировки с морскими пехотинцами. Я использовал свои пособия с Курсов подготовки офицеров пехоты, чтобы поддерживать в актуальном состоянии тактические навыки, и обращался к своим курсам в колледже, чтобы рассказать о знаменитых сражениях. Патрик делал то же самое, но он изучал экономику, поэтому ротные помещения в надстройке часто заполнялись морскими пехотинцами, изучавшими эффективные рынки и эластичность спроса.

Тренировки были ограничены теснотой, но мы проводили соревнования по сборке и разборке пулеметов с завязанными глазами, стреляли с кормы корабля по мишеням на полетной палубе и спускались по лифтовым шахтам на стапель-палубу. Обед был кульминацией дня, после чего наступал полдень, состоящий из сна, чтения и поднятия тяжестей в маленьком треугольном спортзале, втиснутом в носовую часть корабля. Старая корабельная пословица гласила: «Спи, пока не проголодаешься, потом ешь, пока не устанешь, и повторяй так в течение шести месяцев».

Моим любимым временем суток был ранний вечер. Выйдя из тренажерного зала, я поднимался на самую высокую внешнюю палубу «Дьюбука», прямо под возвышающейся радиомачтой. Там, на резиновом коврике, Руди Рейес проводил свои фирменные тренировки — растяжка, пресс, дыхание и еще раз растяжка. Руди был сержантом в разведывательном взводе ЭБМП. Разведка — это силы специальных операций Корпуса, обученные собирать информацию в тылу врага. Но поведение Руди в этом мире было настолько невоенным, что его товарищи по взводу называли его «Попутчиком». Даже полковник перестал называть его сержантом Рейесом, он стал просто Руди. После этого я лежал на спине и смотрел на розовеющее небо, когда из-за качки корабля над головой появлялись облака.

*****

Утром, когда мы заходили в Перл-Харбор, я проснулся пораньше, чтобы понаблюдать за нашим подходом к острову Оаху. Мне хотелось увидеть этот сказочный порт с палубы военного корабля ВМС. Когда Солнце начало освещать небо, мы обогнули мыс Даймонд-Хед и понеслись на запад вдоль Вайкики ко входу в гавань. Узкий канал ведет на север мимо базы ВВС Хикам, а затем поворачивает направо у острова Форд.

Ковер ухоженных газонов и колышущиеся пальмы окаймляли пышную набережную Хикама. После пяти дней пустого моря зелень поражала воображение. Я стоял у леерного ограждения и смотрел на корабельную команду, работавшую на мостике внизу. К тому времени, когда «Дьюбук» повернул к острову Форд, уже полностью рассвело. Накануне вечером на ночной оперативно-разведывательной планёрке штурман сказал, что этому повороту будет предшествовать долгий ревун, чтобы убедиться, что с другого направления не идёт транспорт.

— О, черт возьми, нет! — Опытный, просоленный офицер, служивший в прошлом рядовым, поспешил с ним не согласиться. — На точке, прямо возле этого поворота, проживают адмирал и начальник штаба. Разумный капитан корабля, — он бросил многозначительный взгляд на командира, — заранее сделает радиовызов, чтобы убедиться, что канал свободен.

«Дьюбук» бесшумно проскользнул мимо точки и домов спящих адмирала и начальника штаба флота. Огибая поворот, мы посмотрели прямо в стволы шестнадцатидюймовых орудий линкора «Миссури». Из-за носа корабля, сверкая белизной в лучах утреннего Солнца, выплывал изящный пролет мемориала линкора «Аризона». Бетонная стела прогибается в середине, символизируя первоначальное поражение, но на краях непоколебимо устремлена ввысь, свидетельствуя о решимости и окончательной победе. Над ним на фоне размытых гор развевался на ветру американский флаг, а кучевые облака грозили навалиться и вымочить нас насквозь.

Когда опустились сходни, мы с Патриком сбежали, чтобы успеть на катер до «Аризоны», и провели отведенные нам пятнадцать минут на мемориале, наблюдая за тем, как спустя шестьдесят лет из затонувшего корабля все еще поднимаются нефтяные пятна. Среди имен на бронзовой табличке с перечнем погибших на корабле мы заметили одинокого лейтенанта морской пехоты. Покинув мемориал, катер прошел мимо «Дьюбука» к его причалу. Мы с Патриком наблюдали за другими туристами, которые делали снимки корабля.

— Что они подумают, если мы пойдем на парковку и сфотографируем их машины? — размышлял Патрик.

Хотя мы слились с толпой в футболках и сандалиях, я не чувствовал себя ее частью.

— Ты чувствуешь себя по-другому? — спросил я его.

— Мы не такие, как все. Они возвращаются в отели на Вайкики, а нам предстоит провести шесть месяцев в этой большой серой коробке. — Патрик сделал паузу и оглядел Перл-Харбор. — Но мы отличаемся и в хорошем смысле. Особенно здесь.

На следующий день после полудня мы вышли в двухнедельный поход в город Дарвин, на северное побережье Австралии. Жизнь снова вошла в необремененную корабельную рутину: тренировки, занятия спортом