Испания в огне. 1931–1939. Революция и месть Франко - Пол Престон

из 1004 депутатов трех республиканских Кортесов 1931, 1933 и 1936 годов лишь десять были женщинами. Одна, Долорес Ибаррури, была коммунисткой, пятеро – Маргарита Нелькен, Мария Лехаррага, Матильда де ла Торре, Хулия Альварес Ресано и Венеранда Гарсиа Бланко-и-Мансано – социалистками. Еще две – Виктория Кент и Клара Кампоамор – левоцентристскими республиканками. Только две женщины получили место в парламенте от правых: Анхелес Хиль Альбарельос и Франсиска Боигас Гавиланес, обе из католической СЭДА. Примечательно, что три из десяти – Долорес Ибаррури, Матильда де ла Торре и Венеранда Гарсиа Бланко-и-Мансано – представляли горнодобывающие районы Астурии. Как только разразится война, политическая роль женщин значительно возрастет, что с неизбежностью обернется яростной решимостью правоконсервативных мужчин прокрутить стрелки часов обратно.

Не только в сельской местности средний и высший классы опасались, что волна «красного» насилия вот-вот захлестнет общество. Неудача СЭДА в попытке завоевать успех на выборах означала конец эры умеренности в политике. Правые переориентировались с Хиля Роблеса на более воинственного Хосе Кальво Сотело, лидера монархистов. Однако хефе СЭДА, убежденный, что легальный путь к корпоративизму перекрыт, делал все возможное, чтобы поспособствовать тем, кто готов был прибегнуть к насилию. Он и сам позже похвалялся тем, что уже внес свой неоценимый вклад в распространение в правой среде массовых воинственных настроений. Его усилия, направленные сначала на блокирование, а затем на демонтаж реформ, во многом подорвали веру социалистов в возможности буржуазной демократии. Теперь он передал избирательные фонды СЭДА главе военного заговора генералу Эмилио Моле. Время Хиля Роблеса прошло, и ничто не могло продемонстрировать перемену в атмосфере столь наглядно, как поразительный подъем «Фаланги». Умело используя разочарование среднего класса в легализме СЭДА, «Фаланга» расширялась на глазах. Более того, привлеченная ее кодексом насилия, основная часть МНД в массовом порядке перетекла в ее ряды.

Боевые группы фалангистов продолжали настойчиво терроризировать общество, сознательно создавая атмосферу хаоса, что могло бы оправдать установление авторитарного режима. Именно они способствовали раскручиванию спирали иррационального насилия, которая сделала невозможной осмысленную дискуссию. Никогда еще за весь период Второй Республики не ощущалось большей необходимости в сильном и решительном правительстве. Молодые активисты правых и левых организаций дрались на улицах. Военные заговорщики готовили свержение режима. Прието, как мало кто другой, понимал, что любые попытки осуществить революционные социальные изменения лишь разозлят средний класс и подтолкнут его к фашизму и вооруженной контрреволюции. Сам Прието был убежден, что единственный адекватный ответ на это – восстановление порядка и ускорение реформ. У него были планы убрать ненадежных высших офицеров, ограничить полномочия Гражданской гвардии и разоружить фашистские террористические группы. Также он стремился развивать программу масштабных общественных работ, ирригационные и жилищные проекты и форсировать аграрную реформу. Если бы все это удалось осуществить с должной энергией и волей, гражданскую войну можно было бы предотвратить. Однако Ларго Кабальеро сделал все, что в его силах, чтобы проекты Прието остались нереализованными.

Действительно, пока Прието советовал проявлять осторожность, Ларго Кабальеро поступал с точностью до наоборот. Опьяненный коммунистической лестью – «Правда» назвала его «испанским Лениным», – он совершил поездку по Испании, возвестив толпам ликующих рабочих о неизбежном триумфе грядущей революции. Его заветной мечтой было привести все рабочее движение под контроль социалистов. С учетом его лидерства в ВСТ, мадридском отделении ИСРП и парламентской фракции лучше позиции, чтобы проводить такую политику, сложно было бы придумать. Однако затем Ларго совершил наивную ошибку. Убежденный, что это шаг к осуществлению его мечты об объединении рабочего класса под гегемонией ИСРП, он согласился на слияние социалистического и коммунистического молодежных движений. Коммунисты с радостью согласились с тем, чтобы объединенное молодежное движение носило имя, указывающее на доминирующую роль социалистов, – «Объединенная социалистическая молодежь». Фактически, однако, новое движение моментально и полностью оказалось под властью более динамичных коммунистов. Это означало утрату 40 000 молодых социалистов из Федерации социалистической молодежи, оказавшихся в силовом поле КПИ. Сантьяго Каррильо, лидер ФСМ, давно сблизился с Москвой. Поскольку он уже вовсю посещал заседания Центрального комитета Коммунистической партии, трудно поверить, что он еще не перешел из ИСРП в КПИ.

В действительности степень искренности революционных заявлений Ларго Кабальеро остается неясной. Вечный прагматик, заботящийся о продвижении интересов членов ВСТ, Ларго Кабальеро имел обыкновение «рулить с заднего сиденья», соглашаясь с рядовыми членами не столько по убеждению, сколько чтобы не отставать от них. Какой бы пламенной ни была риторика, единственное на начало 1936 года реальное оружие, которым располагали левые – революционная всеобщая забастовка, – так и не было использовано. Действительно, когда в апреле Хоакин Маурин, один из лидеров квазитроцкистской ПОУМ, в ходе своего выступления всерьез предложил революцию, сторонники Ларго Кабальеро высмеяли его как опасного утописта. Разногласия между Ларго и Прието в конечном итоге стали фактором, ослабившим Республику. Левое крыло партии регулярно выступало с заявлениями о смертельной агонии капитализма и неизбежном триумфе социализма, которые Прието считал, и небезосновательно, безумно провокационными. Фактически партийная дисциплина поддерживалась настолько, чтобы способствовать стабильности республиканского правительства. Однако первомайские марши, приветствия в виде сжатых кулаков, революционная риторика и жестокие нападки на Прието напугали средний класс – и заставили его предпринять шаги, направленные на предотвращение своей, похоже, неминуемой гибели.

В реальности социалисты оказались перед крайне сложной дилеммой. Прието считал, что единственным адекватным ответом на угрозы правых Республике стало бы сильное правительство реформаторов. Однако никаких намеков на то, чтобы правые в этот момент готовы были добровольно отказаться от военного заговора, не наблюдалось – по крайней мере, на условиях, не подразумевающих проведение социальной политики в духе коалиции радикалов и СЭДА образца 1934–1935 годов. Имея опыт работы с Учредительными кортесами, Ларго Кабальеро был убежден, что республиканско-социалистическая коалиция, подобная той, которую отстаивал Прието, неспособна реализовать адекватные меры. Это расхождение во мнениях, усугубленное личной неприязнью Ларго Кабальеро и Прието, фактически парализовало политические инициативы социалистического движения. То, что самая сильная партия Народного фронта не могла активно участвовать в использовании государственного аппарата для защиты Республики, выглядело еще трагичнее с учетом неэффективности Касареса Кироги. Новый премьер-министр просто не соответствовал тому уровню проблем, которые он должен был решить. Находясь под постоянными нападками со стороны разъяренного правого крыла в Кортесах, ослабленный отсутствием поддержки со стороны социалистов, не имеющий сил справиться с хаосом, который сеяли «Фаланга» и анархисты, Касарес тем не менее, похоже, не осознавал всей серьезности ситуации. Он проигнорировал предупреждения Прието о военных заговорщиках, ответив оскорбительным комментарием: «Я не потерплю ваших менопаузальных приливов».

В результате правительство не смогло предотвратить деградации политики, которая рано или поздно должна была привести к открытому конфликту. Пока закладывались бомбы и происходило убийство государственных служащих,