Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

Сразу после похорон поздно вечером Борщева собрала в столовой комсомольцев. Катастрофа в ее звене, первая в эскадрилье при Парамонове, потрясла Борщеву.

На кладбище к ней, петляя в толпе, протиснулся Борщенок. Он вскинул удивленные глаза и спросил робким шепотом:

— Полина, чо? — Это его обращение к матери по имени всегда вызывало усмешку.

Борщева и сейчас, поднимая сына, скорбно усмехнулась ему, тоже шепотом сказала:

— Дядя погиб. Вот чо, Костик.

Увидев в толпе Фаину Андреевну, Борщева подошла к ней и, опуская сына на землю, попросила:

— Уведи ты его отсюда подальше, пожалуйста…

Борщева и Старчаков намеревались обсудить на комсомольском собрании дело Иволгина на следующий день, в более спокойной обстановке. Старчаков даже настаивал на том, чтобы не летать завтра, устроить техдень — пусть курсанты опомнятся после похорон.

Но Парамонов на это ему ответил:

— Никаких завтра, Федор Терентьевич! И сегодня же раздать кому что положено за происшествие. А завтра нормальный рабочий день. И больше ни слова о том. Незачем заострять, людей травмировать непоправимым.

Иволгин первый явился в столовую. Выпил полграфина воды прямо из горлышка, сел на самом видном месте и уронил на грудь голову.

Скоро он почувствовал рядом твердое плечо Шмакова. Оно было необычно теплым, и у Иволгина стал проходить озноб.

Когда избрали президиум, председательствующий, из молодых инструкторов, с робостью и длинно объявил:

— Слово по делу комсомольца Иволгина предоставляется секретарю организации лейтенанту Борщевой.

Борщева сидела тоже за столом президиума. Но она и головы не подняла. И все вроде ждали, не она одна, вот кто-то войдет еще и выдаст всем, не одному Иволгину. И этим «кто-то» оказался Старчаков. Только он не вошел. Старчаков находился тут же в столовой, он живо поднялся и заговорил о том, что в комсомоле не место людям, преступно нарушающим летные законы. Намек его каждому был понятен, но не вызвал никакой реакции в зале, разве что стало еще тише. И в этой тишине Иволгин почувствовал, как вдруг похолодело плечо Шмакова, и услышал его приглушенный голос:

— Прошу уточнить, товарищ майор. Какие летные законы нарушены?

Старчаков, сдерживая волнение, ответил спокойно, но с заметным замешательством, будто уже догадался: сгоряча хватил через край.

— Летчик-инструктор в «воздушном бою» создал перегрузку, с которой курсант не справился. — Фамилии летчика-инструктора он почему-то не назвал и добавил опять с горячностью, но теперь обращаясь только к президиуму: — Фактически, убил.

— За убийство не таким судом судят, — вскакивая, произнесла Борщева вполголоса, словно подумала так вслух.

Старчаков сел, а она продолжала. Но о чем говорила — до Иволгина не доходило. Его снова охватил озноб и какое-то безразличие ко всему.

Еще Иволгин слышал, это уже много погодя, как Борщева громко и торопливо обратилась к собранию: «Товарищи, кто «за»?» Как после сердито заворочался Шмаков. Затем опять услышал торопливый голос комсорга: «Единогласно! Все!»

Здесь Шмаков толкнул Иволгина, с облегчением вздыхая.

— Строгача вкатили с занесением в учетную карточку. За что, надеюсь, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Иволгин, хотя решительно не понимал, за что именно. И был уверен, Шмаков не знал толком за что.

На улице его окликнул комэска и увел в степь.

— Вижу, ты ждешь и от меня слов, — начал Парамонов несобранно. — Желаешь знать мое мнение? Я скажу. Сейчас скажу. — Он показал рукой выше гор на север. — Видишь во-он то созвездие, Иволгин? Это созвездие Андромеды. По греческой мифологии Андромеда — дочь царя Кефея, принесенная им в жертву морскому чудовищу и спасенная Персеем. Когда-нибудь люди, земляне, доберутся до этой Андромеды, — продолжал с улыбкой Парамонов, — и разберутся, так ли было в самом деле. Не сама ли она, дочь царя Кефея, бросилась в объятия морского чудища. Ну, а нам в наших делах нужно разбираться. — Парамонов положил руку на плечо Иволгину. — Вот что я тебе скажу: ты не Андромеда, а я не Персей. Смягчать приговор не буду. А ты, Анатолий, должен понять, за что понес наказание. Погиб человек. Погиб в глубоком тылу. Ты хотел Самсонову добра, но где-то перегнул, чего-то не дал сполна. И я. И Анохин. И выше. Но ты ближе всех стоял к человеку, которого больше нет по нашей вине. В общем-то так, да — по нашей вине. А хочешь знать, где мера в нашем деле, — скажу. Она — в инструкторском мастерстве, его чутье…

Иволгин согласно кивнул. Помолчав, Парамонов снова, теперь уже только глазами, показал вверх на север.

— А ведь полетят когда-то люди и к Андромеде. И у них будут потери. И кто-то будет за них отвечать. Такова жизнь… Ну, довольно. Пошли, Иволгин, спать. А то меня снова будет пилить Фаина. Опять, скажет, позже всех пришел… Не женись, Толя, — мотнул головой Парамонов. — Холостяком я любил одну ее, авиацию. Теперь любовь приходится делить на троих. Дочери ведь тоже в любви не откажешь. Лучше не женись.

— Нет, скоро женюсь, Герман Петрович.

— На ком?

— Секрет. — Иволгин с улыбкой развел руками и, понижая голос, спросил: — Вы слышали выступление замполита?

Парамонов ожидал этого вопроса.

— Мне все слышать, Анатолий, по службе положено. По-человечески он прав.

«Замполит как личную трагедию воспринял потерю Самсонова, — подумал Иволгин, когда остался в поле один. — Не дал я старику увидеть Самсонова летающим комиссаром. Разбил мечту».

От выступления Старчакова на душе остался горький осадок. Умиротворение наступило лишь на следующий день, после разговора с Натой. Рано на рассвете, еще до полетов, Ната подошла к Иволгину и неожиданно обратилась к нему на «ты»:

— Успокойся, Толя. Замполита можно понять. И я ведь вначале возмутилась — Иволгин дал погибнуть парню, а был рядом. Теперь думаю: дура. Вспомнила Римку… ту, нашего длинноволосого сержанта. — Она посмотрела ему в лицо. — Помнишь ее, мою Римку?

Иволгин, вроде бы оттаивая, смешно пошевелил бровями.

— Пошла Римка раз с новенькой в село добывать медикаменты. На обратном пути девчата попали на мины. Вернулась Римка в лагерь одна. Командир у нас был вроде Старчакова. Он все допрашивал Римку: «Как ты дала погибнуть подруге? Рядом же находилась?» А она: «Долго рассказывать, Овод. — Оводом мы звали командира. — Пошли, покажу на месте…» Если бы Старчаков сам летал, — смело заключила Ната, — он такого не бухнул. — И совсем уже неожиданно Ната сказала: — Давай погадаю, чернявый.

Иволгин стряхнул с руки меховую крагу.

— Ну-ка, ну-ка…

— Счастливый ты. — Брагина пристально разглядывала его широкую ладонь, водила по ней теплым пальцем. — Королем воздуха будешь. Только водку не пей и с начальством не ругайся.

— А королева? Королева у меня будет скоро?

— Маруха?