Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

Пилоты, зная, чего от них ждет страна, все светлое время проводили в самолетах. Летная лихорадка захватила и Фаину Андреевну. Она кормила летчиков прямо на аэродроме, мирилась и с необычной для нее работой, и с ужасами стартовой горячки.

Работу она бросила прошлой весной, после родов. Сняла фартук официантки и больше не надевала. Теперь без ее рук обходились в летной столовой. И жила она лишь заботами матери и жены. А какая мать, какая жена не хочет, чтобы в небе летали одни птицы, а если и самолеты, то невысоко, небыстро, без крутых поворотов, а главное, без начинки, таящей в себе смерть.

Из газет, тех, что до нее доходили в эти дни, Фаина Андреевна знала: советские пехотинцы бьют немцев уже на вражеской земле, а наши летчики господствуют в небе. В эскадрилье она видела много новых людей, прибывших на пополнение не откуда-нибудь, а с передовой. Все это вселяло надежду на то, что скоро раздвинутся горы и люди, упрятанные за ними, снова увидят большой мир. Она в это верила и недоумевала: почему эскадрилья по-прежнему охвачена летной лихорадкой?

Откуда же ей было знать, сколько летчиков, хороших летчиков, сгорело в российском небе прежде, чем оно опять стало нашим от Белого моря до Черного. И что эскадрилью капитана Парамонова и после того, как наступит мир, еще долго не будут отводить на отдых.

Мучили ее неразрешимые «почему». «Почему раньше летали только днем, а теперь и ночью? Днем даже с двух стартов? Даже с трех?» Правда, третий старт не беспокоил Фаину Андреевну. Там обучали рулежке на старом-престаром самолете с двумя кабинами. Эта машина, с облупившимися крыльями и смешной для ее вида надписью на фюзеляже «Умираю, но не сдаюсь», бегала взад-вперед вдоль дороги, ведущей на станцию. Она и бегала-то неохотно: виляла хвостом, словно он у нее отваливался, со скрипом в суставах, часто чихая и как-то по-старчески надсаженно закашливаясь.

Беды Фаина Андреевна ждала оттуда, где самолеты взлетали и садились каждую минуту. Потому тюльпаны ее не радовали. В том, что они рассыпались по всей долине и в большинстве своем красные, Фаина Андреевна видела дурной знак, плохую примету, ЧП, какие случались при капитане Тюрине.

Не смея ни с кем поделиться мыслями и не зная, чем отогнать навязчивое предчувствие беды, Фаина Андреевна уходила от тревог в заботу о детях, в думы о скором возвращении в Синеморск.

«А там я Парамонову скажу, — мысленно грозила она, — там я ему скажу: достаточно, Герман. Нам с тобой растить дочь. Пусть теперь другие с твоё полетают».

В это солнечное мартовское утро Фаина Андреевна проснулась с головной болью. Кроме Фаины Андреевны, некому было присмотреть за сыном Борщевой и дочерью Наты Брагиной. Давно пришла пора идти за ребятишками — одевать их, кормить, а Фаина Андреевна как-то до сих пор не подумала об этом.

Дети прибежали к ней сами. Мальчику в феврале исполнилось три года. Девочка была постарше: худенькая, кудрявая, с большими черными, как у матери, глазами. Она первая перелезла через высокий порог. Борщев, обозлясь, швырнул в нее пилотку, которую он, подражая летчикам, носил набекрень.

— У-у-у, Валька!

Борщенок был толстоват, кривоног, уступал Вальке в беге.

Уже начало припекать солнце. В самолетном ящике, обитом войлоком, резче запахло овчиной. Накормив детей, Фаина Андреевна повела их на улицу. По обыкновению, утром она навещала Машу Борисову, с которой развеивала скуку однообразно протекавших дней и делила заботу о детях.

Маша недавно родила, тоже девочку, и на люди не выходила. Выполняя режим, предписанный фельдшерицей, Маша и гостей принимала, лежа в постели.

Борисовы жили на окраине городка, там, где замыкались дороги гарнизона, в небольшой землянке.

Взявшись за руки, дети шли смирно. В середине на тоненьких, еще шатких ножках ковыляла тепло одетая Джульетта. Спокойная за детей, Фаина Андреевна перевела глаза в степь, туда, где из рыжего заземленного облака выскакивали самолеты, издали похожие на акул. Потом Фаина Андреевна с улыбкой разглядывала орла, парившего высоко над стартом.

Распластанный крестом и словно подвешенный к небу, орел время от времени описывал круги и как-то болезненно встряхивался, если самолеты пролетали близко.

— Да уйди ты от них! — не удержалась Фаина Андреевна, глядя вверх из-под ладони. — Уступи, дуралей. Вот отрубят хвост, и пропала твоя красота…

Орел оставался на месте, а Фаина Андреевна побежала по тропе к детям.

— Костик!.. Валентина!.. Перестаньте!

Костик и Валентина, ухватив Джульетту за руки, тянули ее каждый к себе. Валентина молчала. Костик сердито сопел:

— Моя! Уйди, Валька! Моя!

Джульетта отчаянно визжала.

Фаина Андреевна сказала детям с обидой:

— Как вам не стыдно?.. Вы же мне обещали смирно идти. Все расскажу тете Маше. Она вам не даст морковки.

Маша сама видела эту сцену. Ее кровать стояла возле окна. Под голову больная подмостила две подушки, набитые камышовым пухом, и могла, не поднимаясь, видеть даже то, что творилось на старте.

Маша, невысокая, пухленькая, с вмятинами на бледных щеках, лежа в постели, вышивала гладью. Она отбросила пяльцы, когда вошла Фаина Андреевна.

— Вы бы с ними построже. Особенно с этим басурманом.

Поднимаясь, она поманила Борщенка, и тот с радостью кинулся к ней:

— Чо, Маша?

— Сейчас скажу.

Возле дверей, на загнутом крючком гвозде висел ремень для правки бритвы. Маша показала на него пальцем:

— Подай! Живо! — и поджала губы, когда Борщенок, повинуясь хозяйке, так же послушно стал перед ней на четвереньки. Маша шлепнула его по заднему месту: — Чтоб не проказничал. Вот чо. Больно?

Не меняя позы, Борщенок поднял свалившуюся с головы пилотку, глянул на Машу снизу бойкими круглыми глазами.

— Не-г!

Она шлепнула еще. Борщенок отскочил к Фаине Андреевне, смеясь.

— Теперь дашь морковку?

Тут не выдержала и Маша.

— Не дошло… Ну ладно! — Смеясь, она потянулась к столу, придвинутому к кровати. — Выбирай, Костя. Может, ты еще моим зятем будешь.

Морковки лежали в алюминиевой миске, накрытой вышитой салфеткой.

Маша сдернула салфетку, миску подвинула Борщенку.

— Бери на все свое войско. И гуляй… Вон в тот угол. Рисуйте, читайте. А вы присаживайтесь, Фаина Андреевна… Да вы прямо на кровать, тут мягче. И все видно… Тюльпанов нынче сколько! Мой Сашка говорит — это к свадьбам. И я так думаю… Грызите морковку, — Маша выбрала гостье покрупнее, себе взяла помельче, откусила половину с вершка и продолжала:

— Наталья Валентиновна советовала есть морковку. От нее кровь образуется, Фаина Андреевна. Берите еще. Сладкая! Ох и погуляем в этом году на свадьбах. Вот прихлопнут Гитлера, и пойдут свадьбы.