Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

— От Кости? — несдержанно вскрикнула Фаина Андреевна. — От Кости?!

Борщева прижалась к ней со слезами радости на глазах.

— Нашелся Борщев. Пишет — в плену был. Но вовремя смылся на подвернувшемся немецком самолете. И вот еще что пишет, — она вытерла глаза, снова начала читать: — «Конец нашей разлуки близко. И будешь ты царицей мира, владычицей семи морей. А летать за тебя пошлю сына…» Стихами заговорил после плена.

Заталкивая письмо обратно в карман, Борщева задумчиво сдвинула брови:

— Борщев трепаться не любит. Ты его, Фаечка, знаешь. Сделает он меня домашней царицей. Только не смогу я без этого…

На аэродроме ровными линиями загорались фонари «летучая мышь». К ним со стоянки вереницей тянулись ЯКи, помигивая бортовыми аэронавигационными огнями.

Широко разведя руки, словно она собиралась обнять все, что видела в сумерках, Борщева продолжала:

— Не смогу, наверно. Без Борщева обходилась. А вот смогу ли я жить без этого? Посмотрим. То, что горит Берлин, — еще не победа. У нас половина страны горела… Пусть Борщев вначале войдет в Берлин. А там посмотрим.

Она подхватила на руки сына.

— Ну, Константин Константинович, будешь еще безобразничать?

— Не-г!

— Смотри. Напишу отцу. Нашелся твой отец. Слава богу!..

Дойдя до своего дома, скрепленного в углах железными скобами, Фаина Андреевна остановилась, перевела глаза в темнеющее небо. Ее привлекли там волнистые туманные полосы, оставленные самолетами. Они напомнили ей седые пряди в волосах Борщевой.

Фаина Андреевна показала в небо детям.

— Следы крыльев! — Дети уже зевали. Но Фаина Андреевна настойчиво повторяла: — Это следы крыльев, дети. Следы крыльев… И будешь ты царицей мира…

Не договорив, Фаина Андреевна быстро заслонила собой ребятишек, а сама прикрыла глаза согнутой в локте рукой.

В поле, в той стороне, где обычно самолеты садились, выплеснулся большой луч. Он пронизал облачка, дразняще покачался на виду у блеклых вечерних звезд и внезапно, будто столб, подрезанный у земли, рухнул на дом командира эскадрильи. Но уже через секунду луч дрогнул и исчез. Исчез бесследно.

Ослепленная прожектором, Фаина Андреевна с минуту ничего не различала вокруг. Но она слышала, как вышли из столовой летчики и как Старчаков, чей густой голос она узнала бы в любом хоре, кому-то отвечая, произнес:

— Чего тут гадать! Красный цвет — это цвет наших знамен. Боевых знамен. Теперь я могу сказать вам не гадая: победа близко. Очень близко, товарищи, если Борщев уже видел Берлин через прицел своего «Илюшки».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Говорят, в ночь перед тем сильным бураном Тазабек, словно предчувствуя беду и свою смерть, собрал в юрте молодых пастухов и запел, уныло ударяя по струнам комуза:

«Степи!.. Степи добрых дивов, проклятых за вольный дух аллахом. Сколько слез, пота и крови выгнали вы из людей, нашедших пристанище на наших землях. Скольких измотали солеными далями, миражами и схоронили за черными горизонтами, прежде чем притерпелись к тревожной людской суетности. Только не зря указали на вас людям старцы, внуки добрых дивов. Знали они, старцы, чуяли сердцем — не век земле быть во власти аллаха, мертвой. Ибо не может он, всемогущий, превратить в камни дух вольный. От целинных соленостей и прогорклых ветров молодой скоро обретет мудрость, слабый — силу. И тогда оживут перед молодым степные травы-ковыли, а степные орлы покажут дорогу в то небо, где зачинаются зори, дожди, весны».

Внук Тазабека записал слова этой песни по-русски и подарил летчикам на память о своем деде.

Иволгин песню аксакала выучил наизусть и нередко повторял как молитву:

— «Степи… И тогда оживут перед молодым степные травы-ковыли, а степные орлы покажут дорогу в то небо, где зачинаются зори, дожди, весны…»

У Иволгина к вечеру побаливала «инструкторская» мозоль, набитая на крестце в жесткой кабине ЯКа. Побаливала и шея, натертая заскорузлым воротником демисезонного комбинезона.

Засыпал он обычно на животе, обняв тощую армейскую подушку, припав к ней краешком заветренных губ.

Сегодня Иволгин, хотя и ломило спину, лег лицом кверху.

«Дорвался», — подумал он, мысленно благодаря старшину за отличный обед. После бледных щей, какими кормили в летной столовой, борщ с щавелем, заправленный яйцом и сметаной, показался лакомством. Так вкусно Иволгин давно не обедал.

Приятная тяжесть в желудке как бы давила и на глаза. Видения прошлого дня начали скоро бледнеть, куда-то проваливаться. Решив завтра, чего бы то ни стало, выпросить у командира звена резервный самолет и закончить с группой воздушные стрельбы по конусу, Иволгин перевернулся на живот и тотчас заснул. А во сне он опять хлебал зеленый борщ. Только уже не в полевой столовой, а в Кропоткине, у себя дома, и прислуживала ему мать. Стол она вытащила во двор. Поставила возле крыльца под абрикосом, накрыла новой льняной скатертью, а подливала ему в тарелку деревянным, с облезлой по краям краской, черпаком.

Платье на ней было давнее, длинное, на голове атласная с цветочками косынка, что привез он. По скатерти елозили тени чутких к ветру веточек абрикоса. Смеркалось. За домом в саду бархатисто насвистывала иволга.

— Твоя однофамилица, сынок, — сказала мать, счастливо жмурясь. — Ишь как закатывается. — И все подливала в тарелку расписным кленовым черпаком. — Ешь, сынок. Вон как избегался. Один нос да уши торчат.

Горячий, наваристый, с пряной кислецой борщ вышибал пот. Мать прикладывала к лицу Иволгина вышитое полотенце и опять приговаривала:

— Ешь, сынок, ешь. Один ты у меня едок остался. Отца теперь не дождешься. — Она повела в сторону глазами. — Вон он теперь где, отец-то наш. Оттуда ему в жизнь не выбраться.

Сказала это и сама исчезла. И все исчезло — и стол, и дерево, и дом. На месте дома образовалась глубокая с подпалинами воронка. По дну ее браво расхаживал отец в форменной железнодорожной фуражке, размахивал высоко поднятым сундучком, окованным железом, и горланил: «По-одъ-ем! По-одъ-е-ом!»

Но «Подъем!» прокричал дежурный, заглянув в землянку. Иволгин долго не размыкал веки. Он надеялся — исчезнувшее дорогое сердцу видение еще вернется. Но здесь заскрипели, закачались нары. На Иволгина навалился сверху Шмаков.

— Поднимайтесь, Иволгин. Вас ждет небо Киргизстана!

Чья-то нахальная рука провела по его пяткам сапожной щеткой. Лягнув ногой, Иволгин вскочил.

— Олени! Олени вы, понятно? Такой сон перебили!

— Ах, вот что! — Шмаков сел рядом, хмуря брови. — Кто она? Доложите офицерскому собранию, товарищ младший лейтенант.

Возле Иволгина собрались летчики, еще непричесанные, не одетые, все одинаково белотелые, с темными лицами. Все вместе они напоминали несуразную скульптурную группу: ваятелю вроде бы хватило мрамора только на туловище своим героям, а головы