Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

«Наша» — он взял из газеты, которую держал теперь сложенной вчетверо. Этим словом начинался заголовок передовой статьи.

Курсант повторил громко, без запинок.

— Хорошо! — сказал Лотоцкий, глядя уже только в газету. — Закрой другое ухо… Наша… Армия. Гонит. Фашистов…

В последних трех словах он членораздельно назвал лишь первые буквы. Если бы курсант не видел, то, по логике, должен был замолчать. Но он не замолчал. Начмед скоропалительными действиями втянул того в психологическую игру, и курсант, потеряв контроль над собой, тоже скоропалительно, автоматически, прочел до конца заголовок передовой: «Наша армия гонит фашистов с Советской земли».

— Вот и все! — после убийственной паузы произнес начмед, промокая газетой выступивший на лбу пот. — И слышишь ты, и видишь отлично. А куда тебя теперь определять, не знаю. Обозу тоже не нужен такой пряник. Почувствовал скорый конец войны? И решил не рисковать собой, свалять дурака. Так, да? Я это сразу понял, парень.

Лотоцкий не стал слушать курсанта, принявшегося его умолять со слезами ничего не сообщать в часть. Ему были противны его мольбы.

— Шё ты ко мне пристал? — отмахивался старик от симулянта. — Ты теперь можешь обозвать подполковника Потоцкого Иудой. Но тут подполковник Лотоцкий себе не товарищ. Отстань, ради бога!

Возвращаясь в подразделение, Старчаков, прежде чем отправиться на вокзал, завернул к Потоцкому.

— Ну, как наш больной? — входя в кабинет, спросил он с тяжелой мрачностью на лице.

— Уже здоров, товарищ майор. — Начмед рассказал, какую болезнь он обнаружил у Прянишникова.

— Судить его. Судить! — не своим, дрожащим голосом завопил Старчаков. — В штрафную мерзавца! — Он налил из крана полный стакан воды, выпил, вытер ладонью губы и поставил стакан на прежнее место, на стол начмеда, рядом с графином, но так поставил, что стакан от удара треснул.

— Погиб Тюрин, подполковник Потоцкий. Да, погиб наш Василий Петрович, железный командир и отличный летчик. Я сейчас от Галины Михайловны. Она получила похоронную.

То был февраль. А в марте, уже в марте, в долине Копсан зазеленел карагач и буйно, как никогда раньше, зацвели тюльпаны. Притом почти все красные. На вершинах гор еще искрился снег, а в долине цвели тюльпаны. Они напоминали довоенный Синеморск: аллеи роз в парках, демонстрации. От этой весны ожидали еще какого-то чуда, перемен в личной судьбе и разное толковали по поводу небывалого урожая цветов.

Старшина Зорка, например, считал: красный цвет — это цвет интендантский, и ожидал транспорты с новым обмундированием для личного состава, давно обещанным ему службой тыла. Ожидал он и железнодорожный эшелон под погрузку эскадрильи. Хотя этого никто не обещал старшине. Приказа отходить в Синеморск, в далекий, родной город, не было еще и в помине. Но такой приказ Зорка надеялся вскоре получить. Он ему виделся во сне. И Зорка, чтоб не пороть горячку потом, потихоньку, тайком от начальства, готовил имущество в дорогу. Собиралась переезжать в Синеморск, в свой родной город, и Фаина Андреевна, хотя виделось ей в половодье тюльпанов совершенно иное, чем Зорке: несчастья в эскадрилье мужа.

Ничего не взошло и в эту щедрую весну лишь на «пятачках», вытоптанных в междурядье скалистых гор самолетами. Рыжим осталось и место в степи, где зимой упал ЯК с курсантом Самсоновым.

Эта зима была редкостная. До половины февраля метели сменялись жгучими морозами. А личный состав эскадрильи все еще ютился в норах, вырытых им наспех.

Зимой в морозные рассветы, если механики дружно прогревали моторы истребителей, в горах случались обвалы. И тогда по долине вместе с сухим раскатистым гулом стлались пушистые облака. Они потом рассеивались, таял в ущельях гул облаков, но грохот моторов оставался до вечера, а то и до глубокой ночи. Он веселил души людям и нагонял страх на птиц и животных долины. Вместе с ее вековой зловещей тишиной куда-то далеко, за черную линию горизонта, переселялись быстроногие джейраны, свистуны-сурки, зайцы. Прежде тут, в долине, властвовали волки, а в небе — орлы, выхоленные глухоманью. Еще не так давно волки в течку переходили границу аэродрома и нередко затевали кровавую грызню на зыбких крышах землянок. А из горных теснин сюда слетались стаи пернатых хищников. Теперь же в районе аэродрома паслись свободно разве только божьи коровки, да иногда прямо над летным полем одиноко кружил орел, громадный, замшелый, почему-то отбившийся от своего племени. Зимой он нападал на полуторку, доставлявшую в Оазис бараньи туши, и Зорка пальнул в «злыдня» из бесхозного дробовика. На снегу нашли заледенелую кровь орла и жесткое перо.

— Ушел на одном крыле, — торжествовали летчики. — Ушел!

А у Зорки от досады взялось темными пятнами его крупное морщинистое лицо. И он, потрясая над головой берданкой, сердито изрек:

— Не было под рукой карабина. А то бы он, злыдень, не ушел от меня.

Тишина в долине стала такой же редкостью, как летом зеленые травы, прохлада, дожди. И странным казалось, что Фаина Андреевна, всего натерпевшаяся в долгом пути на Восток и потом здесь, в долине, ничего уже так не пугалась, как тишины — внезапно оборвавшегося гула моторов.

Жила она теперь с мужем и ребенком в громадном фанерном ящике, в каких завод поставлял самолеты. Ребенок у нее, девочка, родился трудно. С тех пор Фаина Андреевна прибаливала, часто хандрила. Не совсем здоровой росла и Джульетта. Так окрестили Парамоновы, а точнее она, Фаина Андреевна, свою дочь.

Самолетный ящик на зиму изнутри обили войлоком. По ночам о его тонкие стенки до сих пор терлись холодные ветры. Боясь простудить Джульетту и отстать от эшелона, когда объявят сбор, Фаина Андреевна не разрешала мужу пока сдирать со стен теплую обивку.

Мысленно она теперь часто переносилась в родной город и видела его таким, как до войны: нарядным, шумным, избалованным южным морем и солнцем. Она уже побывала там с мужем. И прежде всего, конечно, в оперном театре, где прошла юность. И где, казалось, еще недавно на сцене театра ее буквально забрасывали цветами. Побывала и в «Буйке» — загородном рыбацком ресторане, где танцевала на свадьбе Борщевых. И вспоминала, как заразительно смеялась, как счастлив был капитан Романов, что она, Фаечка, много танцевала в тот вечер и с его летчиками, и с рыбаками. Сергей Сергеевич Романов — умный, добрый, смелый человек…

Не хотела она видеть, только оно само всплывало в памяти, двадцать второе утро июня сорок первого года. Далее воспоминания заволакивались то дымом горящих селений, поездов, станций, то пыльными бурями долины Копсан, то непроходящей скорбью по тем, кто погиб в долине и в сумерках при свете факелов был