Нигилист. Повесть о штурмовике - Михаил Каюрин

«Уже тридцать восемь ему исполнится, – продолжал рассуждать Матвей. – Совсем, вроде, недавно был студентом, а стал уже дядькой среднего возраста. М-м, да-а… Вот ведь жизнь настала, ёк-макарёк! Неужели я ослеп под старость и не вижу той тропинки, по которой следует идти к сыну? Не бес же в него вселился, в конце концов, который вытравил в нём всё человеческое, оставив враждебность и вечную непримиримость со мной?»

Матвею стало стыдно за себя, за своё бездействие.

– Так дело не пойдёт, – решительно проговорил он вслух. – Я обязан восстановить с ним контакт. Составлю текст поздравления с днём рождения и заставлю старика передать ему СМС-кой.

На том и порешил Матвей Митрофанович, даже не предполагая, какой сюрприз ждёт его в городе. Он окинул взглядом последний раз окрестности, встал с шаткой скамейки и, не спеша, продолжил путь в город.

***

Пивная располагалась на привокзальной площади, напротив здания железнодорожной станции. Наведываясь в город, Матвей Митрофанович каждый раз посещал это памятное для него место.

Сюда в далёкой молодости он с друзьями заходил, чтобы скоротать время за кружкой пива в ожидании электрички при поездках в областной центр. Здесь проходили расставания и мимолётные встречи с друзьями, которые оказывались в городе проездом.

В те годы пивная была маленькой и тесной, в ней всегда витали клубы табачного дыма.

Сейчас это было культурное заведение с двумя телевизорами на стенах. Помещение было просторным, чистым и уютным. И называлось это заведение пивным баром под названием «Хмельной медведь».

В нём, как и прежде в пивной, всегда было многолюдно. Днём сюда заглядывали те, кто коротал время в ожидании поезда, или же пассажиры, уже сошедшие с него.

Для тех, кто забегал на короткое время, чтобы по-быстрому пропустить кружку «пенного», на входе существовали «стоячие» места – высокие круглые столики, сохранённые с былых времён. Степенные и никуда не опаздывающие посетители усаживались за двухместные столы во второй половине зала. Бар по старинке находился на самообслуживании.

Вечером, после рабочей смены, наплыв в пивной бар был гораздо больше. Посетителями становились и работники станции – стрелочники, обходчики путей, рабочие локомотивного депо, грузчики.

Хозяйка бара – пухлая рыжеватая женщина с двойным подбородком и румяными щеками вальяжно прохаживалась по залу, строго следя за порядком.

– Где же твоя помощница? – поинтересовался у неё сухопарый мужчина лет сорока пяти. Он стоял за крайним столом сбоку от буфетной стойки, положив ладони на край круглой столешницы. На нём была форма железнодорожника. По интонации голоса можно было без ошибки определить в нём завсегдатая этой пивной.

– Приболела моя Фая, Кузьма Михайлович, – быстро сменив грозный тон на дружелюбный, ответила буфетчица. Её ярко накрашенные губы в одно мгновенье растянулись в дежурной улыбке, обнажив крепкие белые зубы. – Приходится одной управляться.

– Не захотела к врачу обращаться. Дай, говорит, Любанька, пару дней мне отлежаться – вернусь, как огурчик.

– И ты, конечно, согласилась.

– Не злыдень же я какой-нибудь? Конечно, отпустила. Чего здесь сопли по столам развешивать? Выздоровеет, потом и отработает сполна. Девка она покладистая, добросовестная.

Матвей Митрофанович остановился на входе и стал всматриваться сквозь клубы дыма в глубину зала. Свободных столов не увидел.

– Что, все места оккупированы? – спросил железнодорожник, улыбнувшись.

Матвей Митрофанович молчаливо кивнул и шагнул к буфетчице.

– Вам с прицепом? – вполголоса поинтересовалась Любанька, подставляя кружку под кран.

– Нет, староват я для ёршика, – усмехнулся Куртаков. – Обойдусь одной кружкой без прицепа.

Не дожидаясь, когда отстоится пена, он взял кружку и медленно двинулся в зал.

– Вставай рядом, я всё равно скоро уйду, – остановил его голос железнодорожника.

– Благодарю, – сказал Куртаков и поставил кружку на стол. Помедлив несколько секунд, отпил несколько глотков.

– Как пивко? – спросил железнодорожник.

– Кажись, свежее. По крайней мере ядрёное и не кислое.

– Здесь оно всегда хорошее. Наша Любашенька держит марку, вольностей с водицей не позволяет. Поэтому и посетителей у неё всегда много. Я часто сюда заглядываю, знаю.

Железнодорожник говорил тихо и размеренно, будто размышлял о чём-то про себя. Матвей Митрофанович выслушал его молча.

– Машинист я, товарняки вожу. В этот раз вот танки из Нижнего Тагила отвёз в центр. Новенькие, уже с «мангалами» от дронов, прямым ходом на СВО пойдут. Молодчина наша оборонка, быстро ориентируется, что к чему. Я срочную в танкистах служил, механиком-водителем был, понимаю толк в танках.

По разговору чувствовалось, что машинист принял на грудь «ёршика» и был в хорошем расположении духа.

Отхлебнув пару глотков, провёл по губам тыльной стороной ладони, спросил:

– Как тебя звать-то, отец?

– Матвей Митрофанович.

– А меня Кузьмой родители нарекли, – сообщил железнодорожник, поглядывая на экран телевизора, где начались новости с событий на Донбассе. – Месяц назад обратился в военкомат, хотел добровольцем отправиться на СВО.

– И что? – полюбопытствовал Куртаков.

– Отказали, – разочарованно ответил машинист. – Сказали, что танкисты на фронте не требуются. А я хотел пойти вслед за сыном.

– По мобилизации сына призвали?

– Нет, добровольно ушёл. Отслужил срочную и тут же подписал контракт.

– А кем служит?

– Оператором БПЛА, сейчас это самая востребованная военная специальность, оказывается.

– Мой сын тоже ушёл добровольно, – сообщил Матвей Митрофанович. – В мае двадцать третьего. Он у меня штурмовик.

– О-о, это серьёзная работа и очень опасная, – заметил Кузьма.

Оба замолчали, уставившись в телевизор.

– Вон он… мой… сын… – полушёпотом, разделяя каждое слово, проговорил Куртаков, не веря своим глазам. С экрана телевизора на него смотрел Михаил в полной экипировке с балаклавой на лице. Он давал интервью военному корреспонденту.

– Твой сын? – удивился бывший танкист. – Как ты его узнал? Он же в маске?

– Мне достаточно его взгляда и голоса, – ответил Матвей Митрофанович, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. – Я узнал Мишку по глазам.

Он взял кружку и с жадностью сделал несколько больших глотков. Отставив кружку, добавил:

– Такой позывной, как у моего сына, один на всю российскую армию.

– Нигилист? – задался вопросом Кузьма. – Действительно, необычный. А кто такой нигилист?

– Это я его так называл, – пояснил Куртаков, впившись в экран. – Он отрицал многие общепринятые нормы и правила.

– А-а, – неопределённо протянул Кузьма, по глазам которого можно было