Сиамский код - Александр Леонидов

всей логике вопроса… Победив, мировое арийство уничтожит мировое тайство! Как сказано в драме гениального Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» – «мавр сделал своё дело, мавр должен уйти».

– Я всегда думал, что это Шекспир, – сознался я в своём убожестве.

– Все малообразованные люди так думают, видя в мавре Отелло! – снисходительно пожурил меня начитанный Бискупский. – Ну, невелика беда, Саша, теперь знай, что нужно знать, и молчи, о чём следует молчать! Помни свой долг перед арийской расой, даже и в Сиаме, и в первую очередь в Сиаме…

– Я хочу понять, Василий Викторович… Фашизм в Италии, нацизм в Германии, Финляндии, Польше… Они же должны, чисто теоретически, во что-то раскрываться, иметь какое-то продолжение…

– Никаких продолжений! – сурово оборвал меня Бискупский. – Всё всегда так и будет.

– Ну, то есть как – так?! Люди же умирают…

– Одно поколение умрёт, другое родится, – малопонятно, но строго отрезал Бискупский, и чопорно поджал сизые после апоплексии губы. – А всё остальное так и останется.

И тогда я впервые, помню, подумал, что в самой глубинной, стержневой основе цивилизации лежит аксиома продолжения.

Которой у фашизма нет…

– В начале 30-х, как и везде, в Бангкоке была угроза прихода к власти коммунистов. И тогда патриоты Сиама, – пуча глаза от восторга, вещал Бискупский – создали «партию нации», содержащую в своём имени забавные для русского уха слова «хана» и «раса»: «Хана Раса'дон». Пибул, гроза тайских «красных», блестящий, европейски образованный офицер, говорит на трёх европейских языках, возглавил группы ханы и расы в армейской среде. В 1932 году Пибул получил почётное прозвище «Всадник». Дословно «Человек-на-лошади», в три слова. Это, Саша, мон шер, такая тайская идиома, обозначающая самых доблестных и славных мужей духа!

– У духа есть мужья?! – сбил я градус «высокости».

– Что за буффонство, ты прекрасно всё понял, – смутился генерал, но вновь вернулся на прежний свой, велеречивый старорежимный слог: – Что ещё раз доказало, – поднял он менторски перст указующий, – что даже в далёком и малоизвестном, почти сказочном Сиаме – нет никакой альтернативы «красным», кроме фашизма! Середина – ложь, середина – самообман, нация, не создавшая себе фюрера, станет «красной», попадёт в рабство Коминтерна, и даже самых экзотических экваториальных стран это не минуло!

Далее – если верить рекламной кампании Василия Викторовича – Пибул устроил в Сиаме «культурную революцию», марширующую под знамёнами величия нации. Он издал новый курс истории тайской государственности, наполненный нацистскими мифами, прославлял единство тайского «народа-господина».

По распоряжению Пибула были изданы карты для школьников, на которых все территории Бирмы и Кампучии обозначались как уже принадлежащие Сиаму. Обозначив и предваряя, так сказать, грядущие завоевания… Чтобы вернуть нации память и гордость, Пибул повсюду расставлял памятники знаменитым правителям – королям Наресуану Великому и Таксину, которые должны были служить потомкам примерами триумфа нации.

Главным идеологом режима Пибула стал его министр культуры, а после ещё и иностранных дел, Вичит Ватикан, писатель и поклонник Муссолини.

– Это великий человек! – хвастался Бискупский. – Недаром британский посол в Бангкоке окрестил его «карманным Геббельсом». Задел его, значит, Вичит за вымя!

Сам Вичит, как я позже узнал, не потерпел бы такого панибратства, он требовал, чтобы его звали по имени дважды, «Вичит Вичит», как зовётся, к примеру (очень понятная нам, русским немцам, аналогия), княжество Баден-Баден…

Всем этим собирался меня попотчевать Сиам-батюшка, как будто я этого дерьма в Германии-матушке не накушался вдосталь, и одно утешение, на котором настаивал Бискупский, – всё это подадут мне с гарниром из манго…

– Увы, – признавал я, – Бискупский прав в одном: на планете «весна фашизма», и нет разницы – идёт ли речь про Португалию или Польшу, или кофейно-бананово-ванильный Сиам. Везде одно!

* * *

Просветители с неправильным просвещением, философы с неправильной философией, публицисты с неправильной публичностью – посеяли эти зубы дракона, полагая, что слова – просто слова. Но ветер носит слова, и зубы дракона эти прорастают снова и снова, на каждом пригреве, и каждой весной.

Простолюдин традиционного общества был тупым существом, лишённым надежд на счастье. Единственным его счастьем было то, что он не умел об этом думать, покорно жил и умирал, сидя на коле и в кале… Потом просветители интеллектуально разбудили народы.

Они были птицы высокого полёта, просветители-то, и, мне кажется, они рассчитывали, что разбуженные народы пробуждаются для высшего идеала космической справедливости. Не задумываясь, что даже простое понимание такого идеала, не говоря уже о служении ему, требует высочайшего уровня абстрактного мышления, на уровне святости.

В итоге просчитались.

Первое, что почувствовали интеллектуально пробуждённые нации, – это то, что ближе всего и понятнее вышедшему из спячки зверю. Кровяной, вампирский, кровожадный голод! Миллионы людей, раньше оглушенных беспробудно, вдруг осознали, как мизерно то, чем они владеют, как кратко время земной жизни и какими отчаянными должны быть усилия, чтобы успеть до смерти захватить побольше земель и рабов в личное пользование…

Я носил эти острогранные мысли в себе и был мучим ими, и в итоге имел неосторожность изложить их фон Редзету. А он, человек проницательный, сразу же услышал то, чего я не говорил…

Мы с ним по-прежнему пополудни, то есть в обеденный час, обследовали, адрес за адресом, с потребительской придирчивостью Schenke, Gaststätte, Wirtshaus [то есть таверны, столовые и трактиры] Берлина. Но Редзет, старея, всё чаще увиливал в диетические блюда или просил kleiner Teller [полпорции].

Он сменил бочковое пиво и крепкие вина на прохладительные безалкогольные коктейли. А в тот день «откровенности» мы, насколько помню, баловались со стариной Тедди знаменитым саксонским зеленым ликером «Слезы графини Козель» из оловянной воронки, как того требуют германские традиции.

– Он саксонский, но не англосаксонский! – сказал Теодорих, причмокивая.

Я думал, что этим его комментарии к моим открытиям в области злободневного обществознания и закончатся. Но Редзет был глубже и говорил существеннее заурядного ресторанного пьяницы.

– Саша. – И от него веяло холодком, чувствовалось, как у него по спине бегут мурашки. – Ты действительно думаешь, что если русский эксперимент провалится…

Я не дал ему договорить, перехватил на лету:

– …То это будет концом всякого и любого формата человеческой цивилизации, смерть любой и всякой культуры, смерть всего, что окажется за пределами багрового насыщения кровожадного хищника, рвущего и мечущего в экстазе своего предсмертного рывка к зоологическому доминированию…

– Однако смело! – покачал Редзет головой. – Но что же нам делать?

– Для начала не путать саксонское с англосаксонским! – вымученно-улыбчиво предложил я прежний формат беседы. Просто два старых приятеля берут от жизни всё за столиком очередного ресторана, не вдаваясь в геополитические дрязги…

* * *

В двадцатые годы, когда я гнил в веймарском свинарнике, амбициозный