Сиамский код - Александр Леонидов

– там хорошо описывается, как русские проиграли бой, потому что бегущие в панике союзники смешали их ряды… То же самое может случиться и с доблестным вермахтом, надо бы донести до фюрера эту мысль…

Обмануть Бискупского было нетрудно: он был сам обманываться рад. Ухватившись за мое дурацкое сравнение, он поклялся, что с соответствующими комментариями передаст мою книгу Гитлеру.

Я знал, что я не один. Но, чтобы выковывать нашу общую победу, – нечто вроде книги про Аустерлиц могу вложить и я. Надо думать – нам позарез нужно сейчас чудо, и мы добьемся этого чуда, чего бы нам это ни стоило…

С этим я и отбыл в Сиам. В сущности, кроме языка мало что зная о нём, да и язык-то памятуя плоховато. Обречённый, как и все европейцы в этой удивительной стране, спрашивать:

– Рамбутан – это рыба или сорт пальмы? Карамбола – это типа карамболи, танец?

И выслушивать такие же наивные вопросы про Европу от тамошних жителей…

* * *

Но допрежь того круизный лайнер заблистал в моей судьбе всеми красочными дробями завораживающе-мертвенных электрических огней. Огромный, комфортабельный, знаменитый в кругах японской знати лайнер «桜» («Сакура»), оборудованный с неприличной роскошью, шел по спокойному морю, подобно «Титанику» на ледяную глыбу мировой войны. К моим услугам здесь предлагались два бассейна, четыре ресторана, казино и кинотеатры, танцплощадка с фокстротами, библиотека, теннисный корт и даже поле для гольфа. И ещё тут к моим услугам была Аня «Халва» – но только на людях, если мы с ней не оставались с глазу на глаз…

Большая компания немцев следовала вместе со мной в Бангкок и дальше, в Иокагаму. Это было не в новинку, многие члены экипажа сносно владели немецким. Я «шёл» («плыл» в море не говорят) семейно, и с комфортом. По документам мы с Аннэ были мужем и женой, счастливой в глазах окружающих медовой парой. И потому, разумеется, мы купили билет в каюту с двуспальной кроватью – иного никто бы не понял. Штука в том, что кровать в каюте была широка, да одна. Неделима, как Россия в умах «белых» романтиков.

– Я буду спать на полу, – сказал я Ане Халве. – А ты ложись на кровать.

– Почему это? – стервозничала она.

– Потому что ты женщина. Мало?

– У нас в стране равноправие мужчин и женщин.

– У вас в стране, может, и равноправие, а у нас в стране мужчина обязан во всём уступать даме.

– Ну, так и уступи: ложись в кровать, а я на коврик.

Мы долго так препирались, в итоге оба легли на коврик. А поскольку каюта, хоть и люкс, но, по законам корабельного дела, всё равно убористая, то на половике места было мало. И мы всё равно лежали бок о бок, только на полу. Как муж и жена. Или как две собаки, которым хозяин строго запрещает запрыгивать на кровать.

– Аня, тебе не кажется, что мы оба дураки? – пошёл я, как и положено мужчине, первым на мировую.

– Ты дурак.

– А ты?

– А я дура.

Уже обнадёживает!

– Барон, попробуй понять, – скуляще, норовя всплакнуть, застонала она. – Ты же человек с творческими способностями… Между нами стена… Расстрельная стена… У тебя богатое воображение – ну так и вообрази: как стреляют у стены в моих родителей маннергеймовские «валькосы» и как на это смотрит маленькая девочка…

– Хорошо, – согласился я. – Я попробую это представить, Анненька! Но раз уж так, то и ты напряги фантазию представить…

– Что? Как ты в Царском Селе стерлядь устрицами заедал, пока моих маму и папу «валькосы» прикладами добивали?!

– Нет…

* * *

В Отцово-Зузлово Новгородской губернии вечереет. В гостиной с роялем под вологодскими кружевами накидок – человек пять только одних Званьевых, включая и отдалённую родню, не считая доктора Хомутова, учителя Гречанова, помещика Усатлова: гости, шампанское, гитара, и тесть мой «в ударе».

– Мы слишком мало знаем о своём народе! – восклицает он пафосно, потрясая вилкой с куском закусочной сёмги пряного посола. – Надо изучать, господа! Надо стать ближе своей земле, понять её эстетику, простоту и величие её художественного чувства!

И далее он академично докладывает, как изучал в деревне нравы и празднества, как в точности, сверяясь у старых баб, записал обычай по изготовлению обрядовой куклы «Крупеничка».

– Какое нежное русское слово – Крупеничка! – умиляюсь я в изрядном подпитии, когда легкомысленные пузырьки шампанского из бокала перемещаются в голову. На моей тарелке – утиная ножка из уже знакомой вам утятницы каслинского литья, сморщенные яблоки, пропитанные нутряным утиным жиром, несколько дробинок, извлечённых из тёмного, почти чёрного мяса дичи. Кушать надо осторожно, можно и зуб повредить. Дробинки предупреждённые гости аккуратно выкладывают на фарфоровые края замысловатых тарелок старинного китайского сервиза.

– Народ наш, издревле мечтая о плодородии, создавал из века в век Крупеничку, это, господа, древнейшая традиция сотворения обрядовой куклы-мотанки! Но первым весь ход обряда записал именно я, Аркадий Званьев! Да, да – не надо аплодисментов (потому что тестю аплодируют). Сейчас Софи покажет вам, как, по правилам народа нашего, следует творить Крупеничку!

Немного смущённая выходит к роялю, который используется как стол, моя Софи…

Юная, нежная, рыжая, веснушчатая, как ирландка. Воздушная, тонкая, хрупкая, но рослая, восхитительная, нежно любимая мной…

Она сама легка, как пух одуванчика, и платье на ней белое-белое, лёгкое, как воздух…

Она что-то говорит, и показывает, и из цветных тряпочек, разложенных на крыле рояля, скручивает весьма уютную мотанку, но я вижу даже не Крупеничку, а только руки моей Софи…

Когда она закончила работу, я под всё те же аплодисменты всё того же общества с гвардейским шиком выпал перед ней на одно колено и влюблённо, с наслаждением целовал её пальцы, восхваляя их искусство работать с тканями…

Отец моей Софи, глядя на эту сцену, прижимал мягкую Крупеничку к сердцу и плакал от радости: и за свою дочь, и за то, что у него такой зять, и за наше общее счастье, и за счастье жить в России, любить Россию – как любил он Софи и меня, её избранника…

– За что убили этого человека, Аня?! – скрипел я зубами, бок о бок с Халлой. – Я тебе скажу, за что: он совершенно не умел защищаться! И потому в семнадцатом какая-то пьяная матросня, анархисты, прихлопнула его, как комара… Имение разворовали, некоторые вещи оттуда я потом находил в берлинских антикварных магазинах… Дом, где мы были счастливы в круге оранжевого шёлкового абажура, возле чёрно-белых клавиш, – сожгли… Страницы бумаг из кабинета тестя моего летали по ветру… В том числе и его записки о древних