Сиамский код - Александр Леонидов

И я деловито поправил узкокрылую «бабочку» с бриллиантовым «глазком» под туго накрахмаленным воротником и отправил слишком близко вертевшегося стюарда за бутылочкой «Шамбертен». Я всё равно неисправимый позёр, и это уже неизлечимо, что со мной ни делай…

К светской выпивке полагались и светские беседы. Я старался казаться непринуждённо-мудрым и производить впечатление на людей, которые в будущем могут нам с Аней очень понадобиться.

– Не переоценивайте силу цивилизации, – предупредил я внимательных слушателей, – плёнка её тонка, а опоры хрупки. Вот Великобритания претендует быть флагманом цивилизации, а людоедство на королевском флоте официально запретили только в 1884 году.

– Как в 1884 году?!

– Вы не знали, что ли?!

– Что?

И я рассказал им о трагической судьбе яхты «Резеда»[35], и о том, что впервые в британской истории корабельные людоеды были осуждены на полгода тюрьмы. Идеи человечности шагнули и в Англию, как видите, но так ли давно, спрашиваю я вас, подчёркивая дату?

– Как всё зыбко в этом мироздании! – с японской склонностью к хокку кивнул наш спутник и сосед по каюте, слева от нашей, господин Яцукото.

– В это всё и упирается, – соловьём разливался я, стремясь изобразить беспечность светского льва. И – ладно уж, сознаюсь, поглядывая искоса на Аню Халву, рассчитывая, что она оценит мои экзерциции: – Что такое наша мысль – самообман наш, фига, сложенная из случайной комбинации примитивнейших инстинктов? Или наша мысль – первопричина наша, смысл рождения и жизни? Она вообще есть или она нам только кажется, как оптический обман зрения?

Потом я великосветским жестом, по-барски изысканно-вальяжно, взял за пуговицу Яцукото, как будто обращаюсь только к нему, и с удовлетворением отметил, как смотрит на меня Аннэ:

– Родившись в культурной семье, вы, несомненно, хотели бы, чтобы учёные открывали, конструкторы изобретали. Чтобы писатели сочиняли, художники рисовали, музыканты музицировали…

– Как вам будет угодно, герр барон… – смущался японец, не понимая, с чего бы это я вдруг так на нём сосредоточился.

– Но откуда это в вас?

– Думаю, от родителей и воспитания, герр барон…

– Я в более широком смысле! Биоме ничего этого не нужно. Биомасса занята лишь одним – перетеканием из пузыря в пузырь, как из пустого в порожнее. И радость, и горе – присущи только пузырю, когда он поглощает или поглощаем. Но в целом у биосферы нет ни общей радости, ни общего горя, ни печали, ни счастья, которые могли бы всех объединить. Её подвижность – не больше, чем бульканье каши на конфорке…

Говорил я в этом обществе, естественно, по-немецки, иного бы не поняли, да я и сам бы не смог, и последняя моя фраза звучала так: «…Seine Beweglichkeit ist nicht größer als das Gurgeln von Brei auf dem Herd…»

Заслышав это, майор вермахта Фредерик Альмейхер, которого за каким-то чертом несло в Бангкок, стал с тяжеловесным тевтонским юмором каламбурить. Он превратил мою буквальную плиту для изготовления каши в аллегорический очаг напряжённости «ein Herd der Unruhe, des Aufruhrs»[36]. И в итоге свел бурление биомассы к «проклятым красным мятежам», предлагая выпить за тушение всех плит и очагов.

– Так выпьем же… – начал было он, но вспомнил, что шёл ко мне, как к соотечественнику, с иным предложением, и, переменившись в лице, указал на свой пустой бокал: – Кстати, барон, вы ведь поддержите нашу обструкцию?! Мы, все немцы этого корабля, из патриотических соображений требуем, чтобы бортовую дегустацию дополнили немецким вином! Немецким вином! – Весёлый австриец (это я понял по его выговору) в щегольской форме Рейха потряс над головой поросячье-розовыми кулаками. – Присоединяйтесь, барон!

– Я не присоединяюсь к вздору… – поджал я губы, вставляя в глаз прусский монокль.

– Как?! Требовать немецкого вина – вздор?!

– Нет, не было и не будет никакого «немецкого вина»! – Я передразнил его австрийское произношение, чем, кажется, предельно его озадачил. – Настоящий патриот знает, что из тринадцати винодельческих районов Германии каждый славится своими особыми сортами винограда и особыми производимыми из них винами…

– Но я имел в виду вообще… Так сказать, марку…

– Какую марку, герр майор?! Ар знаменит крепкими красными винами и не менее крепкими освежающими белыми. Мозель-Саар-Рувер славен пикантными винами из винограда, выращиваемого на крутых склонах холмов, сбегающих к рекам. Средний Рейн – родина вин с подчеркнутой натуральной кислотой винограда, собранного с глиноземных склонов. В Рейнгау вина изготавливают преимущественно из королевского сорта винограда – рислинга, а в Нао делают сладковатые вина с полным букетом и утонченным ароматом самых разнообразных оттенков. Так какую марку вы предпочитаете, герр майор?!

Альмейхер нашел в себе силы улыбнуться после такой выволочки и захлопал в ладоши:

– Браво, господа! Вот подлинный ценитель! Настоящего аристократа видно издалека… Но будь вы хоть герцогом, барон, а выпить со мной на брудершафт вам сегодня придётся!

– На чем основано это ваше смелое предположение? – отстранился я от его цепких ручонок, так и норовящих подхватить меня под локоть.

– Я – представитель вермахта, а сегодня успешно завершена операция вермахта! Чехословакия пала, герр барон! В союзе с Польшей мы разделили её… Но я уверен, герр барон, что это только начало…

– Да, в этом с вами соглашусь… – вздохнул я. – Это только начало…

Нам подали для брудершафта два фужера. Фужеры были правильные – максимально выпуклые и тонкостенные, чтобы ярко проявлять достоинства вина, а не посуды. Но для майора это неважно: он пил вина так, как пьют солдатский шнапс…

В программе этого круиза за роялем нас вечерами развлекал в прошлом и будущем великий маэстро из России, знаменитое и громкое имя которого я не хочу марать периодом, когда он за гроши обслуживал азиатские круизные салоны (да вы и сами догадаетесь, о ком я).

Умилительно и тонко картавя, с застывшей маской Пьеро, в безупречном фраке и с безупречностью манер даже в самом лёгком жесте, он откидывал фалды, садясь на продолговатую банкетку с винтовой регулировкой высоты, и начинал до боли знакомым мне по прежней жизни голосом, но опираясь на новые, эмигрантские впечатления:

В опаловом и лунном Сингапу'ге, в бу'ге,

Когда под вет'гом ломится банан,

Вы г'гезите всю ночь на желтой шку'ге

Под вопли обезьян…

А потом жеманно переходил на сверхчувственный язык междометий и возвышенно-эмоционально восклицал от рояля:

Пам, пам, па-'га-'ги-'гам

Ах-ха-ха! – 'Ги-'гам – пам-пам, пам-пам!

В бананово-лимонном Сингапу'ге, в бу'ги,

Запястьями и кольцами звеня,