Сиамский код - Александр Леонидов

И ничего этого нет, потому что я брежу.

Этого до такой степени нет, что я даже теряю уверенность, что это было – хотя ну ведь было?!

Меня качает, но не от выпитого (пью я теперь мало). Меня качает от волн за бортом нашего лайнера «Сакура». Это утро не в новогоднем Петербурге, как мне сперва показалось, а в океане новых лет, страшных лет…

В крошечном хромированном закутке умывальника нашей каюты, набив рот зубным порошком, Аня Халва в шёлковой пижамке, небрежно, но очень мелодично мурлыкала знакомую мне мелодию:

…И песню ветра приняла,

Приняв, ответила скала…

– А, так, стало быть, всё же Felsen [Cкала], а не Kliff [Утёс]? – ёрничал я, намекая на её вчерашние переводческие потуги.

– Der große spitze Felsen [Высокая Острая Скала], – засмеялась Аннэ, погладив меня по ещё небритой с утра, колючей щеке. – Хорошая песня, Саша, а вот подслушивать нехорошо!

– Когда ты переводишь или когда ты умываешься?

– Когда я перевожу для нацистов, ты в любом случае услышишь то, что я должна сказать нацистам. Не устраивай тут детскую!

Но сама она именно «детскую» и устраивала – дерзкая, капризная и вредная девчонка, словно бы задавшаяся целью отравить мне жизнь. Иногда – бессмысленной бравадой, а иногда – дурацкими, специально подобранными, чтобы меня задеть, вопросами.

Например, стоило мне нечаянно, в ностальгии воспоминаний помянуть артельщиков прежней жизни, этих былинных (как нам тогда казалось) мужичков-богоносцев в нанковых поддёвках, как она тут же ловила меня за язык, трепала нервы:

– Нанковая – это от названия города Нанкин? – срезала она совершенно неожиданным, в прежней жизни пожалуй что и невообразимым вопросом.

Ну, разве об этом шла речь? Разве об этом пытался я ей рассказать, смакуя бытование канувшего в Лету Петербурга?!

Николи не складывались у меня в голове русские глубинные мужики и экзотика китайского Нанкина. Хотя, если подумать…

– Это хлопчатая грубая дратва из толстой пряжи, в русской деревне… Но другое её имя – китайка, так что шут его знает… Может, и вправду, от города Нанкин?

* * *

Мы шли, рвано и пенно вспарывая килем шёлк океанского кроя без края. Упорно шли сталью по волне, в ином полушарии, по необозримой волнистости тёплой и солёной водной бесконечности. Шли, поставив на себе, на своей судьбе Южный Крест, который, до сумасшествия яркий, сигнальными ракетами повисал над нами, сочно выплывая из матовой черноты экваториальных небес.

Здесь звёзды гроздьями, здесь звёзды пьяные, и здесь они кажутся гораздо ближе. Другие звёзды-недруги, обладающие той инаковостью зодиака, о которой мечтает космический путешественник в иные миры, иные галактики! Да полноте, милостивые государи, на Земле ли мы, когда мы здесь, посреди волшебной, как совсем иная планета, океанской шири, в тропике Рака?

Аннэ Халла, моя Аня «Халва», стояла у корабельного борта, мрачно всматриваясь в играющую мертвенными огнями даль океана, горячий экваториальный пассат пасовал мне, словно в игре, её длинные, трепещущие на ветру светлые волосы и её сладкий аромат.

Лиловое море ночных тропиков то тут, то там мерцало стайками светящихся анчоусов, спугнутых с родных глубин каким-то неугомонным хищником, скорее всего – гигантским кальмаром, который в здешнем «уголке земного шара», парадоксе, полном иных парадоксов, пугая рыбаков, разрастается иной раз до 14 и даже 20 аршин…

Аня пыталась курить, но солёный, инкрустированный брызгами пенной волны ветер, трепавший её волосы, её шёлковое платьице-рубашку с заниженной, по моде 30-х, талией и матерчатую часть шезлонгов вдоль палубы, гасил тонкую сигарету любимейшей в Третьем рейхе золотой марки «Juno Josetti».

– Здесь нужны сигары, Аннушка! – сказал я, подходя с улыбкой и вытягивая из кожаной продолговатой сигарницы чёрную до глянцевого оттенка воронова крыла плотную сигару с табачных плантаций Суматры. – В созвездии Рака свои законы, в том числе и для курильщиков…

Ночь на экваторе, под призрачной пульсацией чужих нам с ней и щедрых светом звёзд, располагает к откровенности и чувственности.

– Саша, – выдохнула она с решимостью, видимо, набравшись сил для тяжёлого для неё разговора. – Если ты обещаешь быть мне не просто сотрудником, а другом… Если ты готов стать моим другом…

– Разумеется, готов! – щёлкнул я каблуками по-гвардейски.

– Тогда я расскажу тебе, что со мной не так. Об этом никто не знает – не осталось уже в живых никого, кто это знал. И если я могу тебе доверять, то теперь это будем знать мы вдвоём… Ты знаешь, что мои родители – красные финны, но ты не знаешь, как они стали красными финнами. Давным-давно, в совсем другой жизни, у нас была молочная ферма, много-много коров и много-много работы, потому что эти коровы наловчились стучать рогами в деревянные перегородки, когда им чего-то требовалось… Моя семья была молочной семьёй. Не мясной, это важно, мясо – отец жестокости, а молочной… Мы жили небогато, но в достатке, уважали русского царя, который нами правил, и религию, которая отмечала все… ну, эти… акты гражданского состояния… Воспитанная в консервативной, традиционной среде маленькая девочка по имени Аннэ, как и её братья и сёстры, – безгранично доверяла нашему сельскому пастору… Он меня крестил во младенчестве, и я с рождения знала, что он всегда прав и знает, как лучше! А он любил маленьких девочек… И совсем не так, как это должно священнику в храме… Довольно долго он заводил меня в укромный уголок за исповедальные кабинки и делал со мной… то… то…

– Не продолжай! – взмолился я, и взволнованные искры сорвались с дрожавшей в моих пальцах сигары.

– Мне трудно об этом говорить, я не хочу об этом говорить… – почти плакала Аннушка. – Это было гадко, омерзительно, это было грязно – но я терпела, я же знала, что пастор плохого не сделает и не посоветует… Так нас всех учили в старом мире… Вы, русские, говорите – «сколько верёвочке не виться – а на ней и удавят».

– Мы говорим немножко не так…

– Не перебивай, я волнуюсь, Сашенька… Однажды мои мама и папа всё узнали. Позволь мне скрыть подробности, они ужасны… Для меня. Так-то, конечно, ничего особенного… Но мне больно это помнить… Вот через что мои мама и папа из добрых молочников стали красными финнами! Они прокляли кирху, а заодно с ней и весь старый мир, разуверившись во всей старой жизни… Это было очень эмоционально, настолько, – она нервно хихикнула, – насколько могут быть эмоциональны финны… Ты же знаешь, там, где финн