Сиамский код - Александр Леонидов

В город и из города до выделенной нам с Аннэ виллы в Нотабури мы «ходили» на закреплённом за моей семьёй прогулочном катере, маленькой и плоскодонной пресноводной яхте, по широкому водному пути могучей и мутной реки Чаупхрая. То обгоняя нас, то отставая, слева и справа бегали битком набитые речные трамвайчики, по недорогому и популярному в народе маршруту общественного транспорта, связывавшего центр Бангкока с его северными районами и ближайшими пригородами.

Правительственный катер забирал меня с пирса недалеко от улицы Касан, провозил под мостом Крунтон, открывая великолепные виды на белые палаццо тайской знати по обеим берегам. Эти огромные виллы иной раз напоминали абрисом традиционные пагоды, но в других случаях были неотличимы от европейских. Кому как из хозяев больше нравилось, благо здешним насельникам «средства позволяли» любые капризы!

Далее, как водные ворота в славный дачный Нотабури, вставал величественный храм Ват Сойтхонг. Миновав его, мы «парковались» у причала, с которого начинается главная улица пригорода, укрытая тенью знаменитой и огромной дочери цивилизации – часовой башни. Слева возле неё Пибул поставил памятник дуриану.

Паромная переправа отделяла фешенебельный квартал знати от гончарной слободы на острове Крет, горбящемся аккурат посреди полноводного потока Чаупхраи. Два шага – и вы в Средневековье! Я застал его ещё «неразбавленным»: традиционные лачуги, традиционные костюмы, не увидишь ни одного автомобиля, вместо привычных европейцу городских парков – обширные участки нетронутых джунглей посреди застройки. То тут, то там – статуи сидящего улыбчивого Будды.

Из множества храмов здешних окрестностей самый знаменитый – храм XVIII века у паромного терминала, который изумляет своей падающей пагодой. Угол наклона больше, чем у Пизанской башни. Нечаянно ли так вышло или специально задумывали – история умалчивает.

Несмотря на обилие воды в Нотабури, в сотнях проток, – я нигде не встречал ни уток, ни гусей. Зато великое множество кур сновало под ногами. Петух в здешних краях, по поверьям, – священное животное. Но кричат эти бесчисленные петухи странным для русского уха, придушенно-хрипящим и совсем не похожим на наше «Ку-ка-ре-ку!» кличем…

Вместо привычных по правительственному кварталу широких улиц с фонарями, в Нотабури всюду были каналы и лодочки. Вместо помпезных арок с портретами короля и фюрера – буддийские малопонятные мне скульптуры…

Первые дни у девушки-гида «Жасмин» очень много времени уходило на обучение меня и моей финки тайскому придворному церемониалу. Например, она учила нас, как малолетних несмышлёнышей, кушать мангостин по местным традициям, не менее чопорным и многосоставным, чем в викторианской Англии.

– Его едят изысканно, вилкой, – объясняла и показывала узкоглазая, скуластая, смуглая Мали. – Вначале снимается темно-красная кожура и внутри появляется мякоть кремового цвета, по внешнему виду похожая на чеснок, но имеющая сладкий вкус с привкусом терпкости. Скорее всего, в гостях у луангов вам подадут блюдо мангостинов, обложенное «сахарными яблочками». Определите их так: цвет болотно-зеленый, под кожурой скрывается ароматная и очень сладкая мякоть молочного оттенка. Помните, что лучшие «сахарные яблочки» подают перезрелыми и кушать вам их нужно непременно большой ложкой, чтобы не оскорбить хозяев дома!

Уроки Мали пригодились, и, сказать по чести, доселе не могу я забыть культовые мангостины – неприметно-маленькие плоды с зелеными листиками, ярким ароматом и кисло-сладким вкусом…

Со временем Аннэ научилась выбирать мангостины на тайских рынках принятым тут образом: кожура должна быть слегка мягкой, пружинить под пальцами, фиолетовая, без коричневых участков. На разрезе – белые дольки, как у чеснока, и в них небольшие косточки. Чем больше фрукт, тем больше в нем вкусной мякоти.

Мали познакомила нас с прислугой, построив её в шеренгу, словно воинское подразделение: горничная, садовник, повар.

– Какая женщина не мечтает о таком комплекте? – улыбалась моя супруга, ядовито глядя на меня. Словно бы я виноват, что ей приходится вести жизнь прямо противоположную её идеалам.

Разумеется, эта фанатичка с первых же дней развалила всё домашнее хозяйство, потому что предоставила прислуге «свободу и равенство», то есть, на практике, реализацию вековой мечты всякой дворни не заниматься ни уборкой, ни готовкой, ни подрезанием кустов в саду.

А поскольку дом сам себя не приведет в порядок, бурные тропические побеги сами себя не подстригут и обед сам себя не готовит, на вилле баронов фон Клотце началась разруха.

Не знаю, как сейчас, но в конце 30-х тайцы были ещё, в массе своей, грязнулями и неряхами. Если дать волю тайской служанке, то она помоет и стол, и пол одной тряпкой. И ладно ещё, если стол сперва. А то и в обратном порядке. Так что лучше бы вообще не мыла, гигиены больше!

Наши соседи, немцы и итальянцы, лишь побоями добивались, чтобы тряпки после уборки стирали и вывешивали просушить, а у нас в «доме коммуны» все тряпки валялись скомканные и грязные.

И я поопасся пенять, потому что Аня Халва тут же уличила бы меня в «цеплянии за феодальные пережитки», свойственные «таким гнилым натурам старого мира, как моя».

Окна они мыли на равных, тайская прислуга и моя Аннушка, взбиравшаяся на палисандровую раскладную лесенку, засучив рукава, стянув роскошные волосы в «конский хвост», причём Анюта научила тайцев мыть окна недавно появившимися газетами.

Режим Пибула много заботился о пропаганде фашистских идей, но в нашей коммуне на берегу Чаупхраи все эти идеи, нечитаные и не принятые к сердцу, сминались в комки и скрипели по стёклам.

Аня брызгала водой на окно и тёрла газетой, думая, что так «разводов не будет». Один развод точно бы из этого получился, если бы наш брак не был фиктивным!

* * *

Впрочем, самому мне гнёздышком заниматься было некогда, дав мне отдохнуть только сутки, явно торопясь, меня вызвали по долгу новой службы прямо в кабинет сиамского фюрера, где я впервые поклонился с порога тому, о ком был так много наслышан.

И снова, при первой встрече, русский гвардейский мундир Пибула меня пронял до дрожи. Передо мной предстал некто вроде генерала Корнилова, узкоглазый человек в знакомом, отозвавшимся в сердце болью, облачении. Разве что более упитанный, чем покойный Корнилов…

– Мы и вам, Фан Кло, приготовили такой же мундир! – милостиво сказал мне Пибул по-сиамски, видя, какими жадными глазами я смотрю на его золотые погоны.

Первые дни, стремясь побольше узнать о Гитлере, Рейхе и в целом о Европе, так сказать, из «первых рук» и «близких глаз», фюрер всех тайских племён, мечтающий объединить их в единую империю под контролем Великого Сиама, частенько, по многу часов, становился моим спутником и собеседником. Это огромная честь, которая заставляла его сиамских соратников ревновать.

Но Пибул