Сиамский код - Александр Леонидов

почешет затылок, итальянец уже трижды бы подрался! Мои родители стали красными финнами, потому что главный проповедник Маннергейма в нашей деревне изнасиловал их маленькую дочь самым гнусным способом, то есть без насилия… Просто заворожив послушную девочку не противиться… А теперь вот я думаю: если бы не я, то они не стали бы красными финнами, и их бы не расстреляли… Получается, что это я виновата в их гибели, да, Саша?

Она повернулась ко мне, глядя в упор, и в её слезинках отражались звёзды Южного Креста, а в звёздах, казалось мне, – так же отражаются её слезинки.

– Не обижайся, Саша, но постарайся меня понять: с тех давних пор мне невыносимы, как ожоги, мужские прикосновения… Нет, если это деловой контакт, то без вопросов, психика как-то отделила просто прикосновения от… ну, ты понимаешь, каких… Дело не в тебе, совсем не в тебе, ты хороший, и я несправедливо кусала тебя столько раз, будто я какая-то гадюка… Дело во мне, Саша. Я не могу переступить через себя, мне очень больно даже от одного мужского взгляда, если он… мужской. Если человеческий, то ничего, а как только становится мужским… Масляным, сливочным… Я в детстве сбивала масло, с утра до ночи, так что хорошо знаю этот óтлив… Не обижайся, Сашенька, просто пойми, и точка. Ради партии я пойду на всё, и даже ради тебя – тоже! Если нужно будет прикрыть тебя своим телом, то я это сделаю, не задумываясь… Но только от пули, а не в другом смысле… Пойми и прости!

– Рукопожатия приемлемы? – деловито поинтересовался я.

– Ну, естественно, да… – Она уже смеялась, сквозь боль, с блеском слезинок, но смеялась; как будто солнышко проглянуло после дождя.

– Тогда дай мне твою руку…

Она доверчиво вложила в мою квадратную солдатскую пятерню свою узкую и хрупкую, даже в тропиках остававшуюся прохладной, сильную, но тонкую в кости ладонь.

– Я обещаю тебе и клянусь, Аня, что никогда не переступлю той грани, какую ты сама не захочешь… Я умею быть камнем, металлом, я с этим родился в семье крестоносца, а потом меня этому же всю жизнь учили… Но я был бы плохим человеком, если бы не попытался тебя излечить. Во Вселенной очень много космического холода, близкого к абсолютному нолю, но ты сейчас воспринимаешь только его – как всю Вселенную. Я постараюсь, чтобы ты поняла: в Космосе есть ещё и очаги тепла. И жизнь – не только ледяная пустыня… Я буду приближаться к тебе, давая тебе привыкнуть, микроскопическими шагами… И каждый раз отходя назад, если сочтёшь, что я приблизился чрезмерно… И может быть, я однажды перестану тебя пугать даже совсем вблизи… Это ведь дело привычки, понимаешь мою логику?

– Логику-то я твою понимаю, не понимаю, зачем ты мне её рассказываешь…

– В моей жизни и так слишком много лжи, чтобы лгать ещё и тебе! Я честно сознаюсь: хочу заслужить, чтобы ты перестала меня бояться… Не сейчас, не сегодня, в час по чайной ложке, страх не лечат напором, наоборот: отсутствие напора разрушает страх…

– Так птицелов прикармливает птиц! – улыбнулась Аня Халва.

– Ну, метод универсальный! – охотно согласился я. – И для начала ты пообещаешь мне, что сегодня будешь спать на кровати, разрешив мне наконец спать на половике в одиночестве! Проход узкий, и мне там с тобой тесно, понимаешь? Сделай жест доброй воли и согласись оставить меня на коврике одного!

– Договорились! – Она широко, освободив душу от токсичной тайны, улыбалась и подала мне уже две руки великосветским жестом…

Откуда что берётся в деревенской девчонке?! Видимо, это неистребимо-девичье в каждой женщине: когда кто-то тебе угодил, подать сразу две руки, будто в танце…

– Друзья? – даже в неверном перламутре экваториальных сумерек было видно, что её большие и светлые глаза смотрят с надеждой.

– Однозначно! – с готовностью поддакнул я.

* * *

独. По-японски это значит «Германия», а звучит «Доицу». В круизе чаще всего оно звучало рядом с другим словом: ぱさ, новым и неожиданным для японского уха. «Доицу» и «Паса» – японские газеты были переполнены этим словосочетанием. Дойче и Польска…

В нашей корабельной каюте прибежавший с газетами наш сосед-доброхот Яцукото дополнил деталями бравурную весть майора Альмейхера: германо-польский военный удар по Чехословакии легко сломал границы Европы! Германо-польское боевое единство омыто чешской кровью. Немцы заняли Судеты, поляки – Тешины.

Польша доказала свою верность новому союзнику и свою способность действовать с ним в одной упряжке. В руках Германии теперь – и даром! – оказались значительные запасы вооружения бывшей чехословацкой армии, позволившие вооружить 9 пехотных дивизий и чешские военные заводы. Из 21 танковой дивизии вермахта 5 будут укомплектованы танками чехословацкого производства.

И мне нестерпимо захотелось трактирной ярмарочной петербуржской водки, травленой махрой, ведь никакие великие вина бургундских и рейнских виноградников не могут залить таких величин горя…

Потому что теперь этому «боевому братству» одна дорога, плечом к плечу, единым строем и с чувством локтя – на Восток!

Но приходилось играть в улыбчивость: весь путь на корабле был одним сплошным светским раутом. В здешней бомондовой болтовне завязывались порой и полезные знакомства.

Однажды, когда я под звуки венского вальса вышел из салона покурить к фальшборту, за мной увязался худосочный скалозубый японец в казенном черно-белом комплекте великосветского жениха, оттенявшем его желтизну. Эдакая «майне кляйне гельбень пюпхень» – сразу окрестил я его.

– Курите, герр фон Клотце? – поинтересовался японец.

– А как же фронтовику без этого? – дружелюбно кивнул я и протянул руку. – С кем имею честь?..

– Служащий его императорского величества Ямасума Нанияма… Хотел бы быть вам полезен, поскольку у нас в Японии гостеприимство в большой чести… А на имперском корабле вы наш гость… Особый гость…

Я предложил японцу гаванскую сигару, но он предпочел какую-то свою бумажную пахитоску, «кизами», как говорят японцы, которую вставил в длинный сандаловый мундштук.

Мы стояли над морем, на огромной высоте относительно дна, а море простиралось перед нами в багровых сполохах волнистого заката, бескрайнее и пустое, как в первый день творения. Только где-то на краю перспективы маячил маленький, полупрозрачный, как медуза, абрис другого корабля…

– Александр Романович, я, получается, человек вашего круга… японский барон…

– А сколько коку риса положено было вашему главе семьи в сёгунате? – спросил я из вежливости, только чтобы поддержать разговор.

Нанияма посмотрел на меня так, словно я перечислил всех его любовниц. Вопросов о сакральных для них коку они от «бледнолицых обезьян» никогда не ждут.

– Три тысячи коку в год…

– Ну, в таком случае мы далеко не одного круга…

– Простите… – пробормотал он, оскобленный оскорблением.

– Я