Сиамский код - Александр Леонидов

Вы лю-би-те ме-н-н-ня!

– Маэстро! – обратился я к нему, склоняясь над роялем. – Не могли бы мы с вами сделать сюрприз обществу? Вот тут нотная страничка с очень простой мелодией, вы сразу подберёте аккорды!

– Извольте! Но чьё это сочинение?

– Моё.

– Ах, так мы с вами коллеги?

– Да, мы с вами коллеги. По России.

И я запел, лейб-мелодийно выламываясь, как учили в гвардии, ведь гвардейский офицер с романсом неразлучим так же, как и с шашкой. Глядя на Аню Халву, и в насмешку над ней пародируя чрезмерностью аристократический стиль, грассирующий не только голосом, но и всем существом исполнителя:

Балтийский ветер финских скал,

Он там вчерашний день искал,

Балтийский ветер гнал волну

Из никуда и ни к кому…

– Изрядно! – шепнул мне комплимент коллега по изгнанничеству, моментально, как и бывает у профессионалов высшей пробы, разобравшись с нотами и аккордами.

– Worüber singt er? [О чём он поёт?] – капризно поинтересовался Альмейхер у Аннэ.

– Это по-русски, – переводила Халла с натянутой дипломатической улыбкой. – «Рыцарский ветер у крайних северных финских пределов ищет и не находит своих героических арийских предков…». По-русски это звучит более овально, но общий смысл такой…

– Какой-то упаднический романс! – скривился щеголеватый майор. – Впрочем, неудивительно, если учесть, что он сложен на дегенеративном славянском языке…

И песню ветра приняла,

Приняв, ответила скала:

– Ты прилетаешь в никуда,

С тобою боль, с тобой беда…

– А утёс отвечает ему… – переводила Аннэ сгрудившимся вокруг неё бравым и хищным орлам вермахта, командированным в азиатские мегаполисы: – «– Ни время, ни боль, ни страдания не затмят героической древности…»

– Идеологически верно, – кивнул Альмейхер каменным квадратным подбородком, отчасти одобряя. – Но на уродском языке всё равно звучит уродливо…

Кельнеры сновали с блюдами фужеров и сырными тарелками. С печалью, нелепой в моём положении, ребячески-капризной, я думал, что японцы бесстыдно врали с «рокфором». Вина у них были настоящие, но на дэ-фроммаж-каласьон[37] «Страна восходящего солнца» решила сэкономить.

Мне ли не помнить настоящий, петербургской раздачи, выписанный из Франции урусовский, апеласьон-рокфор – томный, пахучий, влажный, изнемогающий в развратной зеленой плесени…

Или тот самый, почти родной рокфор-апеласьон в «Яре» или «Астории», подаваемый строго между раскаленной, как вулкан, пуляркой в белом соусе и каким-нибудь недорогим, на папин тощий кошелек гвардии полковника, холодным «Божоле», «Пети Шабли». Или (если совсем поджимало перед получкой) – даже постыдным для гвардейца «Каберне д'Анжу»…

Вечерами мы с Аннэ тренировались: нужно было многому научить дочь фермеров в области светских манер. Например, правильно «лорнировать» – как в наших кругах называют искусство смотреть в лорнет. Аня удивилась самому факту такого искусства – она искренне полагала, что «просто берёшь и смотришь, если зрение слабое». Ан нет!

Иногда нам мешал наш сосед, японец Яцукото, заглядывая в гости и приглашая прогуляться по палубе. Он полагал это жестом вежливости, хотя, на мой взгляд, это было нечто обратное.

Как и все японцы, в белокрахмальных манишках и фраках он выглядел несколько комично, словно цирковая обезьянка, одетая шутниками на потеху публике…

– Послушайте, Яцукото… – спросил я его, отдавая официанту винного салона белые перчатки и принимая бокал «Шато-Латура», – а правда, что «сакура» и «мясо» пишутся и читаются одним образом?

– Это слово, – пояснил мне мой японский визави, – означает, собственно, не сакуру и не мясо, а цвет: «бледно-розовое».

– Ну слава богу! – облегченно вздохнул я. – А то как-то неприятно плыть в стальной банке, набитой людьми, с надписью «мясо» на борту…

Яцукото был молод, богат, неуверен в себе и потому среди европейцев нервничал. Он утирал своей бальной перчаткой потеющий лоб и много пил…

В памяти моей он остался весьма стильной и глубокой притчей о… прогрессе. Никогда не думал, что услышу такое именно из его уст, однако же жизнь сложнее правил.

– Боги подарили зайцам (по-японски – «усаги») удивительное для заячьего рода умение: выращивать капусту. Смогут ли те воспользоваться? Нет. Капуста растёт долго, с весны до осени. Бегать не умеет. Лисы вызнают, где обрабатывают капустные гряды, и сожрут там всех, кто их обрабатывает. Зайцы не смогут выращивать капусту, пока не придумают способ истребить лис. Одного умения выращивать овощи мало! Так и человеку мало одного лишь технического прогресса…

– Что вы имеете в виду? – спросил я, ушам своим не веря.

– То, что нам не стоит нападать на Россию, как вы думаете? Пусть зайцы, истребившие лис, вырастят свою капусту, а мы посмотрим. Со стороны. Мы же ничего не теряем? Или вы полагаете иначе, барон?

– Я полагаю иначе! – сухо отчеканил я, остерегаясь провокации. И – я действительно полагал иначе. Оставшись в стороне от великого эксперимента, люди теряют всё…

10

Я просыпаюсь, пресыщенный Святками[38], в стране, в которой Рождество Христово ещё предшествует петровскому празднику Нового года, потому что пока не подменили наш старый добрый календарь… Просыпаюсь в первый день календаря…

Праздничный новогодний стол на моей петербургской квартире «для пространства», уступая себя танцам, сдвинут вплотную к серванту… И на нём волшебно благоухает успевшее постоять, но не испортиться вчерашнее угощение: то, что сейчас на китайский манер называют «пельмени», а в моей юности звалось «колдунами», и оно немного отличалось от современных пельменей: было побольше, и не с фарш-пюре, а с крупно рубленным фаршем в более продолговатом конвертике теста.

«Колдуны» колдовским манером прикрыты салфеткой, чтобы не заветрились, а стрельчатые, по-купечески высокие окна совсем не по-зимнему распираемы солнцем, ощутимым в танце пылинок плотяным светом.

Мне, пробудившись, непременно нужно немедленно съесть пару вчерашних «колдунов», аж слюнки текут от вожделения, но для этого я должен перебраться через хрупкую Софи… Которая на широком ложе нашем всегда спала с краю, ничуть не опасаясь, что «придёт серенький волчок». Тот потом всё же пришёл – но то другая история…

– Саша, не ешь их, они всю ночь стояли! – сквозь сон, лениво и томно говорит мне Софочка Званьева.

– И что с того, душа моя?

– Могли испортиться… – она сладостно и по-кошачьи потягивается в прозрачной ночной рубашке.

– Нешта, нешта… – юродствую я в народном стиле. – Об масленицу имел место случай, трёхдневные блины едал!

– Так-то блины, а тут мясное!

– А блины те и вовсе были икорнаго начинения!

– Экий ты болтун, тебе слово, ты десять… Ну вкуси, иной раз и слабительного не мешает принять для поправки с похмелья!

За окном, куда я не преминул выглянуть, бродили штукатуры, муравьинившие собой нотные чёрточки строительных