Сиамский код - Александр Леонидов

– Россию помню очень плохо, – рассказывала Вера Александровна, с завидным аппетитом уплетая приготовленные Аней взамен картошки с груздями жареный батат с китайскими древесными грибами шиитаке. – Почти не помню. Так, детские взгляды сквозь мутное стекло времени. Хорошо помню снег, я его потом нигде не видела. Помню похлебку с потрохами и пряничных коников. Интересно, что запомнила их по причинам сугубо супротивным: похлёбку ненавидела, коньков обожала… Сильное чувство впечатывается в память, а знак его, плюс или минус, как понимаешь с годами, не так важен…

Вера Александровна родилась в браке Оларовского с американкой Мелой Гарриет. И манерами, и угловатым строением тела, выпуклой костистостью больше напоминала англичанку, чем русскую. Чем и хвасталась порой:

– Так что я, Александр Романович, настоящая американка!

– У моей жены в юности было прозвище «американка», – ностальгически вздохнул я.

Она удивилась:

– Анечку звали «американкой»?!

– Нет, не Анечку, мою первую жену… Очень давно, в другой жизни. Она была рыженькой, остроносой, «подсолнечной», с такими, знаете ли, милыми веснушками…

– У вас было много жён? – поджала губы строго Оларовская, услышав своё, а не то, что я пытался донести.

– Да, – сознался я и потом смутился, решил смягчить удар по своей репутации. – Но не по моей вине, Вера Александровна…

– А, ну конечно! – саркастически скривилась эта старая перечница. – У таких, как вы, барон, всегда во всём виноваты женщины!

– Нет, в моём случае женщины тоже не виноваты. Просто была война. Две революции. Смута. Наверное, никто не виноват, просто уж судьба такая…

Надо отдать Вере Александровне должное, услышав это, она с неподдельной понятливостью, по-американски энергично, «жевательно», закивала.

А когда я стал жаловаться на нестерпимую неустранимую всегдашнюю духоту, то подарила мне резной и расписной бамбуковый веер.

– Терпите, Александр Романович, терпите! – утешала она меня. – Ко всему человек привыкает… Кстати, – между делом, как будто малозначимое, сказала эта чертовка, – вас ждёт аудиенция у сиамского короля! Ведите себя предельно церемонно и забудьте о делах, в Сиаме теперь король священная личность, но ничем не правит. Ну, примерно, как сейчас в Италии, при Муссолини! Посему от него ничего не добивайтесь, любое ваше прошение всё равно уйдёт на рассмотрение местному дуче…

Все мои знакомые каменно молчали, словно сговорившись, о том, что король, посаженный Пибулом Сонграмом на трон, был… ребёнком! После я узнал, что неспроста: в Сиаме закон запрещает обсуждать любую слабость священной королевской особы, а несовершеннолетняя неопытность юности в Азии почитается одной из худших слабостей.

* * *

Так я впервые попал в королевский дворец к его величеству Раме VIII Чакри, припомнив всё, что знал или хотя бы слышал краем уха о придворной вежливости.

Поясню тем, кто бывал в Таиланде меньше моего: династия там называется Чакри и правит с 1782 года. Каждый король носит официальное церемониальное имя Рама. Имя взято в честь индуистского бога Рамы, олицетворения Вишну. Титул монарха звучит как «король» только в переводах для европейцев. А на самом деле по-сиамски король – это Рама. Потому у всех Рам есть и собственные, трудно выговариваемые имена, под которыми их, впрочем, мало кто помнит: Рама номер такой-то, да и ладно, согласитесь, удобнее?

Большой дворец в Бангкоке, в котором принимал меня его маленькое величество Рама VIII Чакри, – располагается на полуострове Ратаннакосин, на берегу реки Чаопрая. Это обширный квартал, составленный в причудливую композицию резиденций, храмов, пагод, галерей и совсем уж непонятных мне строений, тем не менее, поражающих воображение азиатской вычурностью фасадов, украшенных доходящей до ряби в глазах мозаикой множества мелких деталей.

Большой дворец стал резиденцией королей Сиама начиная с XVIII века, когда столицу подвинули из Тхонбури в Бангкок. Весь квартал, некогда бывший крепостью (но стену потом убрали), – по-европейски правильный прямоугольник, западная его часть выходит к реке, королевский замок смотрит на восток.

По святой земле резиденции нельзя перемещаться иначе, кроме как пешком, и мы шли по кварталу, являвшему музей монархии, довольно долго: мимо знаменитого храма Изумрудного Будды, предназначенного у сиамских королей для личного поклонения сему провозвестнику истины.

Из храма выглядывала фигура Будды, выполненная из монолитного зелёного жадеита. Словно бы играя в куклы, жрецы одевали её и периодически переодевали, согласно сезону, в полагающуюся на каждый месяц одежду с драгоценными камнями.

По другую руку остались не менее священные королевские конюшни белых слонов. Оттуда неслись те характерные, всегда смущавшие меня, трубные звуки, про которые никогда не поймёшь, не видя источника, – то ли священный слон пускает ветры хоботом, то ли из другого места.

Именно слоны-альбиносы считаются тотемом Сиама, на том основании, что белый слон с шестью бивнями явился во сне матери Будды, когда она зачала ребенка. Казалось бы – мало ли чего привидится беременной женщине, но сиамцам того хватило на века поклонения.

– Это место сакральных церемоний. И король тут не живет, – предупредили меня провожатые офицеры относительно Большого Дворца.

– Король не живёт во дворце? А почему же тогда он тут принимает?!

– По новой конституции дворец – рабочее место короля. Он сюда ездит на работу. Проводить церемонии. Как вы или любой другой служащий. И, как всякий нормальный человек, живёт он дома, а не на работе, даже если в напряжённые дни и приходится иногда ночевать на работе…

Мне оставалось только развести руками: чудны дела твои, Господи!

Король-дитя важно и величественно кивнул мне с трона – на том всё наше общение и закончилось. Говорил от имени короля его наставник и ближайший родственник, принц-регент. Тоже августейшая особа, почти король, только не «его величество», а «его высочество».

На этой сугубо церемониальной встрече с призраком монархии, оглушенный обилием золота и перламутра, многоцветьем стекла витражей в зале, я говорил по-сиамски, мяукал, понимая, как ужасно фальшивлю в этом языке-мелодии, и рассыпался в любезностях:

– Счастлив и безмерно благодарен вашей высокой милостью быть принятым. Готов всемерно служить его величеству и вам, ваше высочество, приношу к стопам трона вашего дружбу Великой Германии, направившей меня в знак союзнического долга, и…

– На самом деле мне очень важно, что вы из Петербурга! – отвечал мне регент, стоически терпевший мой чудовищный акцент, с которым я коряво строил сиамские фразы. – Ещё мой августейший отец рекомендовал нашим аристократам и принцам крови направлять своих детей в Петербург, чтобы получить европейское образование, особенно военное. Многие высокопоставленные сиамцы и даже один наследник престола женились на русских девушках…

Я попытался произнести традиционную тайскую формулу вежливого восхищения, совсем запутался в дифтонгах, покраснел, внутренне проклиная свою неловкость.

Но выручил меня из неё,