Сиамский код - Александр Леонидов

– Ну вот, Танюша… – говорил я ностальгически погибшей подруге дней моих суровых. – Я почти и добрался до тёплого моря Саву-Саву… Жаль только, что без тебя… А ведь звал, предлагал…

– Почему ты говоришь «Саву-Саву»? – ревновала Аня Халва из-под большого, на нос ей сползавшего пробкового шлема, несколько гнусаво фонившего ей голос. Своим вопросом она неумело скрывала в воздухе повисший бабий интерес к тому, кто такая «Танюша» и почему я по ней грущу?

– Потому что раньше, – прикидывался я дурачком, – море Саву, которое отсюда, по большому счёту, недалеко, называли морем «Саву-Саву»…

– Где? Кто? – нервно капризничала Аня Халва.

– В Российской империи, – вмешалась Вера Александровна.

– Я понимаю. Но зачем?

– Не знаю зачем… – сознался я, и Оларовская промолчала: видимо, тоже не знала.

– Оно интересно тем, Аннушка, что – как я видел на литографиях, а в последние годы и на фотографиях – там тянутся километры совершенно безлюдных тропических пляжей. Идеальных, с таким же белым кварцевым песком, как и тут, но только безлюдных… Наверное, с годами это изменится, но пока, думаю, это ещё так. Мы последнее поколение, которое имело возможность ступить на райскую, но свободную от людей кромку берегов, и мы этой возможностью манкировали…

12

Если в выходные мы с Аней позволяли себе относительно дальние вылазки (не до манившего меня грёзами детства моря Саву-Саву, но всё же!), то в будние дни старались далеко от дома не отлучаться. Исключение составляли разве что наши прогулки в венецианского типа гондоле по бесчисленным и хитро переплетённым каналам Бангкока. Над головой тропические созвездия, на носу гондолы – бумажный азиатский фонарик-светлячок, под ногами плеск тёплых, как парное молоко, и столь же белёсо-непроницаемых вод.

Сиамская гондола – это диковинная на вид длиннохвостая лодочка. На тайском её называют «риаханг», они бывают разные, у нас она оснащена была тентом-навесом и скамеечкой.

Прикормленный лодочник-извозчик из местных, Ванчай (разумеется, я тут же прозвал его «Иван-чаем»), который нас с Аннэ возил куда скажем, молодой, смуглый до обугленности таец с огромным трепетом относился к своей лакированной кормилице и даже при нас иногда проводил там некоторые туземные ритуалы.

Он украшал носовую часть длиннохвостой лодки свежими цветами, свечами и окуривал ароматными палочками.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивала его Аня Халва, с моей помощью пытавшаяся освоить бытовой тайский язык.

– Благодаря этому дух Мэ Йа Нанг (Леди-Бабушки) оберегает меня от несчастий, – очень серьёзно отвечал лодочник. – И вас, нанг, тоже, и вашего мужа, сабай во всех делах этому доброму человеку!

Даже такая фанатичка и истеричка, как Аня Халва, не могла устоять перед соблазном венецианских катаний теми вечерами, когда я пораньше возвращался со службы и вручал Будде в приёмной (вешая ему на руку) свой портфель из крокодиловой кожи.

Мы восходили на борт шаткого, гуляющего под ногами риаханга, и неторопливо, под стрёкот дизеля с кормы, плыли по канавам-улицам бангкокских кварталов, мимо домов на сваях, мимо купающихся с визгами и брызгами мальчишек, мимо стирающих свою молодость и бельё у берега женщин и величественно замерших цапель.

Дальше наша гондола венецианской повадкой ныряла в один из многочисленных каналов – всегда по новому маршруту. Обычно наш романтический курс шёл куда-нибудь в бангкокские трущобы, мимо ютящихся у воды и налезающих друг на друга кажущихся обглоданными скелетами домов-лачуг-скворечников. Повсюду, у домов и между ними, втыкались узкими птичьими носами лодки, главный транспорт этих всегда более или менее, но затопленных великой рекой с её тысячей протоков районов города.

Даже буддистские храмы здесь принимают верующих с причала! Как и некоторые рынки покупателя: тут их так и зовут – «плавучие». Сбиваясь в кучку, несколько джонок создают миниатюрный базарчик фруктов, орхидей и разных безделушек, вроде булавок и расчёсок, универсальных шляп-вееров. Среди них снуют и продавцы питьевой воды – чистая вода в этом утопающем мире в большой цене!

Кое-где через мутные ленивые заводи перекинуты висячие мосточки, и народ шустро спешит по ним в вечернюю пору. А по бокам бамбуковых шатких тротуаров прямо из воды торчат пальмы. Мы с Аннэ по здешней терминологии «белые фаранги», то есть существа, одновременно очень опасные и очень полезные (в зависимости от настроения фаранга).

Неплохо расслабиться в тропических сумерках с привкусом манго и рома, раскупорить бутылочку хорошего вина, угощая заодно и нашего «Вергилия», орудующего одиноким, длинным и вычурно-тонким, как и все орудия в Сиаме, рулевым веслом…

– Анечка, позволь мне поднять этот бокал за твою особенно подчёркиваемую смуглой южной ночью северную расово-чистую арийскую красоту и…

– Саша, хватит, мы достаточно отплыли, нас уже никто не видит! Кончай юродство своё!

Почему же этот доверенный лодочник Иван-чай, которого приставил к нам Коминтерн, так быстро и умело нас вёз? Ни разу не дал ещё в полной мере насладиться венецианским букетом водной прогулки по каналам!

На вилле мы с Аней Халвой никогда не говорим о секретных делах: мало ли кто и как там может подслушивать – и новейшей техникой абвера, и средневековыми потайными слуховыми каналами восточных деспотий? Каждая шифровка оформляется здесь, в успокоительном окружении воды: для того на нас и вывели через систему паролей этого гондольера с позывным «Кьет»…

Мы оформляем послание посреди лабиринта каналов, возле того или иного «домика злых духов», расписного ящика, за который придерживает веслом гондолу, чтобы оставаться на месте, наш «невеликий кормчий» Иван-чай, играющий в героя и оттого полный каменного величия на лице.

– Пиши в шифр, Анюта! – меняю я маску, и Аннэ достаёт специальный линованный блокнот. А я, разом утратив все эмоции, сухо, как робот, диктую донесение в Кремль:

«Кохинор – Беркуту.

– Срочно, секретно, особой важности, из надёжных источников.

Доподлинно имею сообщить, что министр иностранных дел Японии по согласованию с японским императорским правительством и командованием японской императорской армии, в присутствии их официальных представителей провёл консультации с главой правительства Сиама. Его превосходительство поставил в известность союзника о позиции Токио для переговоров с Берлином и Варшавой.

1. Императорское правительство Японии приветствует победу германо-польского военного союза над Чехословакией, а также создание Словацкого государства, нового союзника в общей борьбе с Россией и коммунизмом, и целиком признаёт новые границы в Европе.

2. В связи с полным разгромом южного противника германо-польского альянса, и тем, что обе армии-участницы стали сильнее, императорское правительство Японии считает особо актуальным вновь вернуться к плану „тройного удара“ по России.

3. Понимая значимость гарантий, необходимость укрепления доверия между соратниками, императорское правительство Японии уведомляет