Судный день - Александр Николаевич Можаев

– До дому, – куды ж ще. Надо сино сгребать. Кувшинки он до свого часу позаныривали – дощь будэ. Так що не до вина. Кланяйся Людмиле – пишов…

– Натаху за меня поцелуй!

– Поцелую – не велыкий труд…

Вслед за Зынченко незаметно уходит с рыбалки Кулёв – у него свои потайные тропы.

Небрежно помахивая своим уловом, величественно запрокинув голову, важно шествует по дорожке Захарыч. Он картинно выпячивает свою грудь, впереди которой подрагивает с каждым шагом мощный, как набитый рюкзак, живот. Когда с Захарычем кто-то здоровается, он благосклонно прикрывает глаза и чуть заметно кивает головой.

Из Логачёвой левады далеко слышен Лёхин дискант:

Мы с Натахой мылись в бане,

Отвалились косяки,

Неужель меня посодят

За такие пустяки.

Он уже успел выпить с Петяшкой и теперь, до самого дома, будет сыпать куплетами.

Скоро на берегу остался один Пашка – ему спешить некуда. В одиночестве он скучает и всё чаще обращается ко мне.

– А ты, Николаич, опять прихворал? – окликает он меня.

– Прихворал.

– Это хорошо.

– Что ж тут хорошего?

– Отдохнёшь. Это табе святой Николай вспомнил – роздых устроил.

Что ему скажешь в ответ – лишь улыбаюсь. Оттого ли, что Пашкина жизнь убога и бестолкова, а моя слажена и устроена, чувство подспудной вины перед ним не покидает меня.

– А я, слышь, Николаич, чуть не женился, – весело трясёт кудлатой головой Пашка. – Я этим насмешникам, – повёл он взглядом по опустевшим берегам, – сроду ничего не скажу… Ты человек серьёзный, тебе можно. Ты мою маменьку хорошо знаешь, – ей чаго в голову втемяшится – не отступит, пока по её не станет. Придумала она женить меня – гудит и гудит кажен день: «Хата не мазана, печка не белена… Вот, мол, подохну – вовсе всё срушится».

Я ей: «Маманя, ты погляди на нонешних ушлых баб – какая дура сюда пойдёт!»

«Может, и найдётся какая… Я вот пришла к твоему отцу…»

«Нет, маманя, ныне умные все – дур не сыскать».

А она всё своё. Откуда ей в руки газетка попала, – сроду, кроме Писания, ничего не читала, тут развернула и тычет мне объявление: «Ищу спутника жизни» – и адрес к нему.

«Беги, говорит, Паша, пока не перехватили».

Ну, я космы-то разодрал, рубаху праздничную заштопал, новые шнурки в кеды вставил, даже галстук на шею надел; одеколоном надушился – и на автобус. Прихожу по адресу, а там особняк… Я такие только на картинках видал – Зимний дворец! Может, думаю, ошибка какая, нет – всё точно, как по газете. Только к дворцу не подступишь – всё на запорах. Огляделся, вижу: кнопочка на воротах, я её тихонько и придавил. А что тут такого; я ж не виноват, что объявление в газете. Правильно? Вот. Не успел руку отнять – голос оттуда: «Кто ты и зачем?» Я и отвечаю: Пашка, мол, я, по объявлению – жениться хочу. «Ну раз жениться, то заходи». Ворота сами и расступились. Только вошёл, а они за спиной щёлк – и съехались. Поглядел назад, примерил глазами – метров пять высоты, – нехорошо на душе стало, прямо аж загрустил маленько. Потом поразмыслил: а чего бояться? Если хорошо нагонят – перескочу.

Иду, значит, в Зимний дворец, куда ни глянь: мрамор да золото – плюнуть некуда, такое богатство. Вхожу в огромную залу, а там уж свадьба в сборе сидит – гульба на полную катушку. Засомневался я, туда ли попал. А со всех сторон кричат:

«Туда, туда! Сади жениха на почётное место!»

Мне опять неловко.

«Я, говорю, наверно припоздал маленько?»

«Нет, – отвечают, – в самый раз угодил». В общем сватаю, только кого не пойму – баб много – глаза разбегаются. А как не ту ухвачу? Оскандалюсь.

Тут объявляют штрафную мне и подносят стаканчик величиной с небольшой графин. Ты меня, Николаич, знаешь, я человек простой, если ко мне с душой да по-доброму – пью без рассуждений.

Осилил свой штраф, фыркнул для приличия, и так всех обрадовало моё расположение, что кинулись потчевать меня всякими яствами. Такая закусь не каждому по губам, и как те блюда зовутся – до сих пор не знаю.

На икру налегаю, а дело помню, зыркаю по сторонам – суженую выглядываю. Но решил так: этикета рушить не буду, всё ж таки не дома – в гостях; хряпну стопку-другую – там, гляди, и разъяснится. А после пятой осмелел, стал уж строго спрашивать:

«Где ж, говорю, невеста моя?!»

«А бери, какая приглянется», – отвечают.

А после пятой они все, на какую ни посмотрю – глянутся.

«Мне, говорю, ту, что в газете объявлялась».

Хозяин – грюк кулаком по столу.

«Кто объявлял в газете?!»

А со всех сторон:

«Я! Я! Я!..»

«Ладно, говорит хозяин, – эту бери!» – и указывает на ту, что примостилась у него на коленях. «Как она тебе?» – спрашивает.

Оглядел её – худобина, чуть ни насквозь видать, да и отвечаю ему по чести: мордяха, мол, славная, но на такой здорово не поездишь.

«А ты что, для езды себе выбираешь, – есть у меня и такие».

«Да нет, говорю, для езды велосипед дома есть – у меня хата не мазана», – и рассказал им про хатёнку свою, про маманю, и даже гадюк помянул.

Так всем весело моё житьё показалось – со смеху чуть не подохли. Хозяин опять кричит:

«Кто жениху хочет хату мазать?!»

«Я! Я! Я!..» – со всех сторон.

И так это меня растрогало, что налил сам себе штрафной стаканчик, да и опрокинул в себя. Как я потом расставался со всей этой свадьбой, как назад через ворота лез – не помню.

Проснулся утром – знакомая гадюка на подоконнике. Лап, лап, по кровати – со мной никого.

«Где ж ты был?» – спрашивает мамка.

«Женился», – отвечаю.

«И где ж невеста?»

«Эх, маманя, – говорю, – не подходящие там невесты – раздумал».

А как в голове поутихло, взялся я опять мамкину газету листать, и вот чего доглядел: газетка-то из Ростова, а я в Луганск ездил. Во угораздило!

Солнце выше, выше; ярко разгораются небеса, звонче трещат кузнечики. В самый зной к Деркулу с обоих берегов сбегается детвора. Визг, крик, шум… Мне уже не слышно Пашкиных слов; пробивающееся сквозь виноградные листья солнце смежает глаза. В дрёме я не замечаю, как уходит с Деркула Пашка, как стихают детские голоса. Вдруг вздрогну от тишины.

Склонившись к горе, бледное солнце едва проглядывает из багровой дымки. Неслышно плывёт