Судный день - Александр Николаевич Можаев

– Там стреляли…

– Стреляли?.. – вновь искренне удивился он.

– Стреляли…

– Ах да… Это на магистралях…

Зачем-то Атаман попытался вспомнить снившийся накануне сон, но как ни старался, ни один образ не всплыл в его памяти.

Доковыляв по дома, Атаман слёг и несколько суток не поднимался с постели. Он не ел, не пил, даже не спал. У него ничего не болело, но всё время не доставало воздуха. От этого его мутило и рвало, а так как рвать было нечем, казалось, что вот-вот он выплеснет из себя все свои внутренности. Виктория влажным полотенцем утирала его почерневшее лицо, а он конвульсивно отмахивался руками и в бреду повторял одно и то же:

– Господи, как я устал!.. Почему?.. Как могло это статься?.. Такие ж русские мальчишки, такие ж кресты на груди… И вдруг… Что нужно было сделать с их мозгами, чтоб они вдруг увидели себя ариями, а нас грязным улусом Орды?.. Как я устал…

* * *

– Маруся… – далеко за полночь тихо позвал Иван Власович.

– Вот она я, – склонилась над ним Мария. – Может, поешь чего? Ты за вчерашний день и крошки не взял…

Старик отрицательно качнул головой.

– У меня узварчик настоянный, холодненький, как ты любишь…

Вновь старик качает своей головой, и белые прядки волос рассыпаются по его восковому лбу.

– С грушами… – продолжает уговаривать жена. – Ты ж любишь с печёными грушами…

– Батюшку привезли? – чуть слышно шепчет Иван Власович.

– Послали к Антонию, а его нет, в отъезде… – отчитывается Мария. – К завтрему должен обернуться, – говорит она, словно оправдываясь.

– К завтрему не успеет… – шепчет старик.

– А ты потерпи… Куда тебе спешить?

– Маруся, помолчи, – просит старик. – Я щас покаюсь тебе, а ты слово в слово Антонию перескажешь. С грехами тяжко и боязно…

– Тю на тебя! – всплёскивает Мария. – Какие ж там грехи – ты весь на ладони…

Мария хотела ещё что-то добавить, но ей вспомнилась Людмила, и она умолкла.

– Ты думаешь, только Людмила?.. – словно читая её мысли, шепчет старик. – Людмила-Людмила… Как придёт, скажи, прощения её спрашивал… А ещё…

По щеке старика скользнула слеза, разбилась о колючий подбородок.

– Чего ещё ей сказать? – уже без ревности спрашивает Мария.

– Скажи, прощения спрашивал, – вновь повторил старик и надолго умолк.

Она хотела уже уйти, но он коснулся её руки своими холодными пальцами.

«Остывает уже», – подумала она, и, взяв его руку, стала отогревать её своим дыханием.

– Антонию скажешь: дюже беспечно жил…

– Ваня, ну что ты такое приплетаешь?.. Ну как я буду Антонию… Подумает, что наговариваю на тебя зряшнее…

– Маруся… – уже с хрипом шепчет старик. – Не держи на меня сердце… То всё давнишнее и пустое… Только одну тебя и жалел…

– Ванечка!.. – вдруг всхлипнула Мария. – Ванечка, родимый, не терзай себя… Я ж первая во всём виновата… Ты ж как в армию призывался, помнишь, мы к речке с тобой ходили… А потом как ушёл, а у меня… А я спужалась, что не поверишь, подумаешь нагуляла с кемся – откажешься… Пошла к Грачихе… Она воды вскипятила, да спицею… Вот Господь и отказался от меня – оставил на век бездетною… А ты подобрал…

Утром приехал Антоний, Ивана Власовича успели пособоровать, и ему неожиданно стало легче. Вымытый, побритый, он лежал в свежей рубашке и кротко улыбался.

Пришёл кум Павло. Присев у самой кровати, некоторое время сидел молча.

– Ну как ты, полчанин? – наконец произнёс он.

– Пора уж мне… – прошептал Иван Власович. – Воняю уже как дохлый кобель…

– Ничего не воняешь, – возразил Павло. – Мария за тобой смотрит, не даёт загнить…

– То так… Я её обижал, а она вот…

Снова надолго умолкли.

– А Серёжка щас бандеровцев лупит… – не без гордости прошептал Иван Власович.

– Лупит… – соглашаясь с ним, кивнул кум Павло.

– Что-то Атамана давно не видать, – неожиданно прошептал Иван Власович. – То наведывался, а щас не видать…

– Захворал Атаман… – уклончиво ответил Павло.

– Вон чего?.. Хворает… Ему хворать нельзя…

– Нельзя… – согласился Павло.

– Кум, хочу тебя попросить…

Вслушиваясь, Павло наклонился к старому другу.

– Сыграй на прощанье…

– Чего? – растерянно осмотрелся Павло.

– Ну, нашенскую сыграй… Я сам пробовал, а голосу нет…

Павло вновь осмотрелся, словно ища у кого-то поддержки, но так как они были одни, наконец, зажмурил глаза.

– Последний нонешний денёчек

Гуляю с вами я, друзья!.. —

гаркнул он во весь голос, так, что вздрогнули занавески на окнах.

– Ты чи сказился, Павло?! – вбежав в комнату, накинулась на него Мария. – Тут такое дело… Чай не свадьба…

Павло поднялся, словно извиняясь, растерянно развёл руки.

– Вот так, Власыч, не разгуляешься ноне… – наконец произнёс он.

– Она вечно встряёт не в своё… – слабым голосом прошептал Иван Власович. – Ты на неё не серчай. Баба – какой с неё спрос…

Через два дня Ивана Власовича отпели. Лёха на своей расхлябанной бричке отвёз на кладбище гроб, где рядом с Серёгой была уже выкопана могила. Перед тем как забили крышку гроба, Мария долго хлопотала у его тела: то поправляла венчик, то крепче сжимала в его холодных руках крестик. Слёз уже не было.

– Ну, прощай, – наконец сказала она. – Жди вскорости и меня…

Перекрестившись, она поклонилась ему, и ей показалось, что Иван Власович улыбнулся в ответ.

* * **

А Атаман скоро выздоровел. Прибыли новые люди, которых нужно было вести через линию, и хворать стало некогда…

На краю России

Отцу Николаю Васильевичу Можаеву

Все мои болезни проявляли свои первые признаки во сне. Привидится какой-нибудь вздор, – не успеешь проснуться, а всё уж и сбылось по-своему. Приснилась драка, в которой пырнули ножом – попал на операционный стол с аппендицитом. Если сшиб, стоптал табун диких коней – утром хлестать корвалол и прочие сердечные капли.

Сегодня во сне я падал с какой-то скалы. Боль в колене была столь реальна, что, ещё не проснувшись, я понял: вновь дал о себе знать застарелый артроз. К утру колено моё распухло, и я едва мог шевелиться.

Если на рассвете я не поднялся, домашние знают – заболел.

Пересиливая себя, сползаю с постели, ещё раз осматриваю колено – минимум две недели я недвижим.

– Опять? – спрашивает жена.

– Опять… – чувствуя себя виноватым, отвечаю я.

– Знову во сни футбол гонял? – шутит тёща.

Молчу, мне не до шуток.

– Поедем в больницу? – спросит жена.

Отрицательно качну головой. Лучший мой лекарь – балкон.

– Дався иму той балкон… – как о ком-то постороннем ворчит тёща. – Ихал бы в больницу, – там люды знаючи, може, чим и пособят.

– Наверх, – коротко командую я.

С двух сторон подставляют мне плечи, – справа жена, слева – тёща.