Судный день - Александр Николаевич Можаев

– По чём?

– Известно: двадцать рублей – кило.

– Куплю!

Захарыч бросал удочки и, утратив степенность, трусцой бежал к Сашке. Но как ни вглядывался он в сети, вырезубов там не находил.

– Где ж вырезубы?! – унимая одышку, сипел он.

– Так вон они, в яме барахтаются, – смеялся Сашка. – Я ж тебе на корню продаю.

Бормоча под нос что-то далёкое от юридических терминов, Захарыч возвращался на своё место, и теперь его было не разговорить.

Следующим утром Сашка опять окликал его.

– Захарыч, не знаю куда девать вырезубов. Может, купишь?

Захарыч молчал.

– Покупай, Захарыч, нынче Николай, льготная распродажа – уступлю в цене, – потешался Сашка.

– Я ещё вчерашних не съел, – наконец отзывается тот.

Солнце поднимается выше, и на берегу, небрежно помахивая верблюжьими одеяльцами, появляются томные дачницы. Поравнявшись с рыбаками, они делают нарочито беспечный вид, но на деле им хочется с кем-нибудь пообщаться. Вот они уже замедляют ход, ищут глазами подходящую полянку, где можно раскинуть свои одеяльца.

Лёха Кудин, как породистый жеребец, вскидывает свою чубатую голову; сощурившись, кривит в коварной улыбке губы.

– Девоньки, вы пришли пополнить свой скудный словарный запас, али поделиться своим? – интересуется он.

– Мы купаться пришли, – с вызовом отзывается одна из дачниц.

– А-а-а, купаться…

Девки в Деркуле купались,

Я на камешке сидел,

Девки чтой-то показали —

Я и с камешка слетел.

– От нэ може, щоб до когось нэ чипляться, – глядя вслед удаляющимся дачницам, вздыхает Зинченко. – Таки славни жинки подходылы, нет же – отвадив…

– Да ты, хохол, хоть хари ихние разглядел? – сплёвывает в сердцах Лёха. – Они ж страшней, чем вся моя жизнь…

– Я от што тебе скажу: був молодым, як ты – тоже ума нэ мав. Дивчата сами до мэнэ липлы, а я переберав: и эта не глянется, и друга не така… А щас на яку нэ дывлюсь – та воны ж вси таки гарненьки…

С запозданием появлялся на той стороне Пашка – моложавый и чудаковатый парнища лет пятидесяти, прозванный по матери Бородавкой.

Жил Пашка под самой горой, в крошечном крейдяном домишке на две комнатёнки, в одной из которых обитал он сам, в другой ютилась престарелая больная мать Димара Лукинишна, которую больше знали как Бородавку.

Я хорошо знаю Димару-Бородавку. Когда-то она дружила с моей матерью и часто бывала у нас. Больше всего подкупала в ней безвозвратно утраченная нынешним поколением та стародавняя, неукротимая жизненная стойкость, позволявшая безропотно терпеть любые неурядицы, более того, воспринимать все невзгоды как нечто обыденное.

В молодости Димара была видной, красивой женщиной: вышла и ростом, и крепко сложенной фигурой, и высокой грудью, и правильными чертами лица. Только один недостаток портил её – крупная, величиной с фасолину, родинка на левой ноздре. Но улыбка её сочных губ, блеск огромных зелёных глаз до поры сглаживали этот изъянчик. Муж её Фёдор одно время был неплохим кузнецом, но назойливый люд, валивший к нему в кузню со всех окрестных хуторов, в конечном счёте разбаловал его, и он стал попивать.

Димара всячески противилась его увлечению: то уговаривала, то слёзно молила, а иной раз и роптала, так, что Фёдору приходилось утешать её кулаками.

Поначалу не сильно, лишь для острастки, да чтоб привить добрые манеры, а как она притерпелась и, не вняв урокам, продолжала дерзить – дубасил на полную катушку, так, что иной раз не понять было: где у неё глаза, где губы и где родинка.

Димара стойко сносила свои неприятности – не стонала, не жаловалась по соседям, только до времени помутнели её глаза, сморщились губы. Сгорбатилась Динара, поседела, и вдруг сразу стала той Бородавкой, которая нынче известна всем. Вместе с прежней красой утратилась и былая кротость. И однажды случилось так, что она сама поколотила своего хмельного мужа. И чудное дело – здоровенный мужик, привыкший во всём своеволить, только лишь опробовал кочерги, тут же размок хуже кислой бабы. От обиды, бессилия и позора он плакал весь вечер, потом маленько добавил и несколько раз к ряду пытался вернуть утраченную славу, а, получив новые затрещины, захлюпил ещё горше. «Повешусь… Раз так – повешусь…» – пьяно гундосил он. «Верёвки в чулане, – подсказывала Бородавка. – Капроновую бери – она ловчей зашморгнётся». Так он и сделал – взял капроновую, да сдуру и повесился на грушине.

Оставшись одна с сыном-оболтусом, который не был пригож ни к школе, ни к домашнему хозяйству, Бородавка поначалу так растерялась, что, придя к нам, сетовала на покойного мужа: «Ишь чего придумал! Дров на зиму нет, крыльцо завалилось, крыша набекрень, а он в петельку нырнул и управился – живите, как хотите». При этом она матерно выражала свои скорбные чувства и сама чуть не запила с горя.

Но со временем здоровая природа брала верх, старые обиды поугасли, – всё светлей и радостней были её воспоминания: «У Феди руки – золото, всё в них ладилось, за что ни возьмётся – сделает. Когда б не зелёная злодейка – цены бы ему не знала. Вот Пашка – тот невесть в кого уродился – одна дурь в голове от покойного и осталась, ничего более не привилось. Только и знает – Деркул да удочки…»

«Хоть рыбой тебя накормит, и за то спасибо…» – говорит ей моя мать.

«Да я разве вижу рыбу ту – либо ничего не поймает, либо пропьёт», – возражает Бородавка, и в который уж раз рассказывает, как они с Фёдором на Галичкиной яме поймали сома на восемь пудов. «Федя меня на вёслы посадил, а сам сеткой яму окутал, и давай хрюколом под ярки ширять.

Вот сом почуял неладное, да как вскинется, как бурханёт, – лодку аж подкинуло на волнах. Я спужалась, кинула вёслы, а Федя меня материт…»

Сморщенное, как печёное яблоко, лицо её вдруг преображалось, расправлялись морщины, светлели, искрились счастьем глаза, и даже терялась привычная бородавка, словно и не было никогда ни смертного боя, ни выкидышей, ни слёз…

В последние дни Димара перестала к нам приходить – отказывали ноги.

Мать по пути в церковь навещает её, всегда одарит каким-то нехитрым гостинцем: то маслица занесёт, то варенья, а иной раз просто булку хлеба; нарочито строго отчитает: «Мы тебя выглядываем, а ты, подруга, совсем отбилась от нас».

Димара с трудом чикиляет по двору на двух палочках.

«Ох, Валюшка, когда ж его бегать – в гору некогда глянуть, – оправдывается она. – На Пашку никакой надёжи, а дел не убывает, – так дотемна и проканителишься…»

О болезнях – ни слова.

С Пашкой-Бородавкой я ходил в первый класс. Потом