Судный день - Александр Николаевич Можаев

Это старуха Власовна делится своими бедами с моей матерью. За Логачевой левадой ударил колокол, поплыл над землёй благовест – окончилась вечерняя служба.

– А ты, Устиновна, в церковь сегодня не ходила, аль завернули, как и меня? – угадываю я голос Власовны.

– Нет, не ходила, – отвечает мать. – Сын у меня захворал – всем гуртом правим домом. Спасибо ещё сваха при нас, а то б зашились с хозяйством.

– А меня нонче не пустили, – жалуется Власовна. – Было сунулась, а погранцы: «Миграционну карту давай». Я им: «Ребятки, за картой сто вёрст ехать, а церковь, вот она – только мост перейти. Какой с меня прок, пустите ради Христа». А они как посатанели. «Нет, – говорят, – ты, может, диверсант». И гогочут себе в полный рот. К чему ж это движимся, Устиновна? Я уж и место себе на храмовом кладбище присмотрела, там ведь и мамка моя, и няня, и я туда лечь хочу. Неужто разлучат?

– Праздник нынче – Никола, вот они и перепились… Авось образуется всё… – успокаивает Власовну мать.

– Нет, Устиновна, пьяный проспится, дурак – никогда. Не уладится…

Последние дни…

В розовом мареве тихо угасает вечернее солнце; звонче становятся звуки. Вот покатился по Деркулу звучный лязг. Дальше, дальше, дальше… Это Петяшка с Адамом погнали рыбу к своим сетям. На макушках столетних верб, на церковном кресте ещё тлеет закатная лазурь, а от горы ползёт по лугам серый сумрак.

– Пойдём, я помогу тебе спуститься, – трогает меня за руку жена.

– Нет, я останусь здесь, – отвечаю ей.

– Тогда я принесу поесть.

– Не надо, я не хочу.

– Хорошо, принесу тебе одеяло.

– Мне не холодно.

– Ночью замёрзнешь – укроешься.

Остаюсь один. Из нижних комнат хорошо слышны знакомые голоса.

– Вин колы заболие, становится несносный, – ворчит тёща.

– Ничего… Пусть побудет с собой, иногда это лечит… – отвечает жена.

Где-то в прибрежных зарослях на нашей стороне прокричал свою прощальную песнь дрозд: «Спиридон… приходи… чай пить, чай пить, чай пить…» За Деркулом, в лугах, ему отозвался перепел: «Спать пора, спать пора, спать пора…»

На границе сумрака и света, над угасающим церковным крестом, зачем-то привиделся мне усталый лик Спасителя. Изумлённый, вглядываюсь в тухнущее небо, где стремительно наползающая южная мгла поглощает знакомые мне черты.

Стихли птицы, умолкли людские голоса. За Логачёвой левадой на чужой стороне дремлет казачий хутор, меркнет маковка крестившего меня храма. Тихо и душно. Тёмно-лиловая туча надвигается с запада. Вот полыхнула над ней зарница, потом другая, третья… Всё ярче, ярче… Где-то невнятно пробормотал гром. Густая тьма окутала всё пространство, и нет в этом мраке ни границ, ни пределов.

Тяжёлой, непослушной рукой крещусь на невидимый храм.

Господи, отчего так грустно и одиноко мне по ночам?

За чертой

«А мы вчерашние и ничего не знаем,

потому что наши дни на земле тень».

(Книга Иова. Глава 8, 9)

«…предамся печали моей; буду говорить

в горести души моей».

(Книга Иова. Глава 10, 1)

От железнодорожного разъезда до нашего дома семь километров. Но если сойти с дороги и идти напрямик через песчаный карьер – немного ближе. Бабушка всегда ходила ближней дорогой, хоть она и была трудней.

– Позарастали стёжки-дорожки, – утирая широкой ладонью пот с лица и осматривая раскинувшиеся окрест песчаные кучугуры, вздыхала она. – Вася, бывалоча, до войны ходил здесь. Не осталось и следочка… – вспоминала погибшего в войну моего деда. – До войны здесь был песчаный карьер, – рассказывает бабушка. – Железную ветку сюда подтянули, и нам, чтоб жиром не зарастали, кроме колхозных трудодней повинность придумали: грузить платформы с песком. А мы приноровились, – смеётся она, – и умудрялись накидывать песок так, чтоб он пухло лежал. Нарядчик пройдёт, проверит – всё полно. Тронутся вагоны, покуда до станции дотукают, песок осядет и глядеть уж не на что. Начальство давай ругаться за недогруз, а мы: «Было полно – ветром унесло…»

У бабушки две большие сумки, связанные между собой верёвкой. Она перебрасывает их через плечо и, не оглядываясь на меня, уверенно идёт одной ей известным маршрутом. Мне не более пяти лет. К моей маленькой сумочке бабушка приладила матерчатую тесёмку. Вдев в неё руку и на манер бабушки перекинув поклажу через плечо, послушно иду следом. Самое трудное – перейти Белую Горку. Ноги вязнут в сыпучем песке. Раскалённый на солнце, он засыпается в мои сандалики, жжёт ноги. Я едва достаю их из песка, и они вновь вязнут в нём. Вдруг вместе с песком в мой открытый сандалик вкатывается и впивается в пятку колючка. Я плюхаюсь на горячий песок и громким плачем сообщаю бабушке о своём несчастье. Оглянувшись и сняв с плеча поклажу, она возвращается.

– Ну, что за беда?

– Гарбузик…

Бабушка достаёт из моей пятки занозу и нарочито строгим голосом приказывает:

– Не кричи! Кишки узнают – вылезут…

И вновь, взвалив на плечо свои сумки и сгорбившись под их тяжестью, она уходит вперёд, и я, по-прежнему утопая в песке и видя перед собой лишь её покачивающуюся спину, иду следом. Сумочка моя с каждым шагом становится всё тяжелей, тесёмка растирает до боли плечо, скатывающийся со лба пот выедает глаза. Мне хочется бросить свою сумочку, сесть на этот вяжущий ноги песок и плакать. Я замедляю шаг и уже начинаю подёргивать носом, как вдруг слышу бабушкин голос. Она не оглядывается на меня и разговаривает как бы сама с собой:

– Такую тяжкую дорогу не каждый вытерпит-одолеет, – говорит она. – Другой бы сейчас плюхнулся на жопу, сучил бы ножонками и скуглил бы, как кутёнок. А Сашка – нет. Сашка терпит. Сашка – казак. Казаки не сдаются!

Вдохнув горячий воздух и растерев по лицу грязный от песчаной пыли пот, я сглатываю накативший к горлу ком, склонив вперёд голову и стараясь попасть в бабушкины следы, молча иду вслед за ней.

* * *

Я иду впереди. Поодаль, шагах в десяти от меня, вытянувшись в цепочку и стараясь попасть в мои следы, идут доверившие мне свои жизни люди. Со многими я успел познакомиться, знаю, откуда и чем живут, многих знаю лишь по именам, которые из-за краткости нашего знакомства скоро забудутся. Перед выходом мы оговариваем все условия нашего похода. Полная тишина – всё на языке жестов. Взмах руки – и все послушно двинутся вслед за мной, подниму руку – застынут на месте, дам отмашку в сторону – в нужном