Судный день - Александр Николаевич Можаев

Превозмогая боль, поднимаюсь по крутой лестнице на мезонин; распахиваю дверь на увитый виноградной лозой балкон.

Дивная наша жизнь: в суете не помнишь себя, забываешь о Боге. Для чего ты, зачем? Некогда думать. Бывает, оглядишься округ – весна, сладко пахнут на деревьях ожившие почки, особенно звенят небеса. Не успеешь проводить караваны гусей, запомнить знакомые приметы – закружила тебя сумятица. Очнёшься от зябкого вороньего карканья – осень. И не вспомнишь: жил ли ты на земле, нет ли – всё испохабила суматоха.

Болезни вырывают нас из житейской круговерти, дают возможность опомниться, оглядеться, – оттого и принимаю их с радостью. «Любочко хворать, абы не умирать», – вспоминаю я весёлую присказку своего деда, и, внутренне улыбаясь, падаю в кресло.

Жена приносит стул и подушку, осторожно укладывает больную ногу; рядом на столике оставляет завтрак, лекарства; спешит управлять домашнее хозяйство.

– Видишь, теперь я не помощник… – всё ещё чувствуя себя виноватым, говорю ей.

– Лежи… Ты свои дела на век переделал, – строго отвечает она. – Детям оставь…

«Разве всё переделаешь, – думаю я. – Суета, вечная суета…»

Под моим балконом, смутно поблёскивая утренней сталью, розовой дымкой дышит река. Это Деркул, по которому проходит невидимая граница. За Деркулом, далеко, пестрят клевером и дремлющим одуванчиком луга, за ними меловая гора, изрытая белёсыми ериками, по краям которых тянутся ввысь заросли тёрна и сибирька.

Растущее солнце поедает на лугу остатки тумана: ярче разгораются омытые росой травы. Над ними, плавно покачиваясь, кружат оголодавшие за ночь ястребы. «Синь-синь-синь…» – где-то звенит овсянка. «Тень-тинь-тюнь…» – спорит с ней невидимая пеночка.

Правее луга, повторяя изгибы старого русла, сбегает к Деркулу заросшая древними вербами и тополями Логачёва левада. Уже с раннего утра, предвещая скорую непогоду, там верещат копчики и прочая хищная птица. Но когда неспокойно в небе и в лицо мне дует западный ветер, хищники умолкают, и слышен лишь шум и покряхтывание деревьев.

За Логачёвой левадой прилепился к горе старый казачий хутор Герасимов. По утрам, когда остывший в ночи воздух свеж и звучен, оттуда хорошо слышны голоса, гвалт гусей и рёв уходящих в стадо коров. Когда-то наши предки служили в одном казачьем полку, теперь наши дети – в разных армиях.

«Динь-динь-динь…» – плывут над землёй ясные звуки колокола – благовестит, сзывает к заутрене старый храм. Мне видать лишь его золочёный крест и омытую утренним багрянцем маковку. Осенью, в солнечные дни, когда раздетая левада сквозит жёлтым светом, сквозь неё проступают синие купола и даже часть белокаменных стен. Когда-то в этой церкви меня крестили, сейчас без паспорта и миграционной карты через погранпосты сюда не пройти – чужое государство.

Деркул у моего дома замедляет свой ток, а на Галичкиной яме и вовсе почти недвижим; заводи затянуты ряской, над которой покачиваются островки осоки и беловато-розовые зонтики сусака; чуть дальше, на чистой воде – цветы жёлтых кубышек и белых лилий. Здесь рыбное место, и сюда сходятся рыбаки как с нашей, так и с той стороны. Публика самая разнообразная, от знающих себе цену персональных пенсионеров до весьма сомнительных личностей.

На другом берегу, оседлавши замшелый пень, раскидывает свои снасти Лёха Кудин. Его хищно-заострённое лицо с постоянно кривящейся язвительной ухмылкой на губах, наглый пронзительный взгляд обличали в нём едкого человека. Без пошлых шуток-прибауток, без желчных колкостей в чей-либо адрес он не может прожить и минуты.

В юные годы Лёху не единожды колотили за скверный норов, но это не сломило, скорей укрепило его боевой дух.

Разматывает Лёха удочки, а сам уж рыщет своим нахальным взором – кому бы пожелать «хорошего настроения». Долго ждать не приходится – на нашем берегу появляется мешковатый увалень Зынченко.

– Привет, хохол! – радостно кричит Лёха. – Эй, Россия, как вы у себя такое юдо терпите, он же у вас всё сало сожрёт!

Зынченко степенно раскладывает удочки, молчит. Эта его невозмутимость больше всего раздражает Лёху.

– Во, пришёл хохол – насрал на пол, – уже пошловато куражится он.

– Приишов кацап – зубами цап, – наконец огрызается Зынченко.

– Я тебе дам «кацап»… – на полном серьёзе обижается Лёха. – Ишь – донских казаков к кацапне приписал.

– Ты дывы, якый козак выыскався, – берётся за дело Зынченко. – То тобит зарас ни вийско Донске, а моя нэнька Украина.

– Да хоть Турция – мне по-барабану, а вот тебе, Зынченко – хана там, за Деркулом.

– Это ж чему так?

– А ты что, не знаешь – в России хохлов к жидам приравняли.

– Ну и добре, что так, – значит, заживём.

– «Заживёшь»… Я вот Натахе скажу, – она теперь сало тебе не даст.

– Дасы и сало, и всё чего трэба. Это тоби Людмила кругом отказуе, – от ты и злый такый.

Подобные перепалки меж ними случаются чуть не каждое утро. Дальше словесных баталий дело не заходит – они свояки, и по-родственному ладят друг с другом.

На нашей стороне, под огромной вербой, по разные от неё стороны, рыбалят Женька Кулёв и Захарыч. Кулёв – бывший инженер, потому всегда и во всём точен. Спроси его:

– Жень, здорового голавля выхватил?

– Миллиметров сто девяносто, – ответит тот.

Он, как и все, любит побалагурить, но, в отличие от Кудина, из рамок приличия никогда не выходит.

Единственный чужак здесь – Захарыч, солидный, но вызывающе-мрачный мужчина лет шестидесяти. На обвисших одутловатых его щеках красными нитями проступали следы былого пьянства. Он бывший юрист, и одно время даже был прокурором Луганска; сейчас, отойдя от дел и перебравшись в Россию, тихо живёт на своей даче. Понимая свою значимость в этой компании, Захарыч важно дует свои бульдожьи щёки, предпочитает не вступать в разговоры и так неестественно вскидывает свою плешивую тыквообразную голову, что остаётся лишь удивляться, как он в таком положении умудряется наблюдать поплавки.

Чуть выше омута, отражаясь в воде, тихо плывёт через реку красная рубаха. Это Сашка-атаман снимает свои сети. Одно время ему везло: в сети попадали метровые сулы и огромные, в полпуда, вырезубы. Захарыч, видимо, желая удивить своих домочадцев, стал досаждать Сашке.

– Сань, продай вырезуба. Только так, чтоб никто не знал… – канючил он каждое утро.

– Ладно, Захарыч, с завтрашнего дня – первый вырезуб твой, – наконец согласился тот.

Но наступало «завтра», потом послезавтра, новый день, новый…

– Ну, есть вырезуб? – каждое утро интересовался Захарыч.

Вырезубов не было.

Через неделю интерес Захарыча стал угасать, он всё реже докучал атаману, и его краткое «Ну?» – звучало уже насмешкой.

Такое равнодушие задевало Сашкино самолюбие, и теперь он сам окликал бывшего прокурора.

– Захарыч, вырезуба купишь? – покачиваясь в лодке, кричал он.

– Один? – живо интересовался тот.

– Хоть двух.

– Большие?

– Кил десять, не